Когда Лене было столько же лет, сколько сейчас Леночке, она ходила к речке ловить бычков — маленьких бесполезных рыб, которых даже ободранные уличные коты не ели. Насаживая червя, она сильно поранила палец ржавым крючком. Хотя, вряд ли это можно назвать таким безобидным словом как «поранилась». Он вошёл глубоко под кожу, обогнул фалангу и застрял. Чтобы его достать, пришлось серьёзно повредить сухожилие. С тех пор для Лены этот палец был слегка чужим, а тот, в свою очередь, ныл на погоду, как бы в отместку.

* * *

Лена плавно, ритмично двигает бёдрами и этим пальцем, синхронно. Волны её моря плещутся так, будто их лакает гигантский кот. Где-то там, глубоко, кто-то нежно ласкает её бёдра и тянет всё глубже и глубже ко дну.

Лена — не трус, но всё же боится открыть глаза. Она уже под водой, и уж глупо ловить последний воздух. Кружится голова. Засасывающим поцелуем кто-то впивается в её сосок и туловищем раздвигает её ноги. Воздуха почти не осталось, трудно дышать. Ещё секунду, и она захлебнётся. Кто-то дотрагивается своим горячим языком до её языка. Воздух будто насосом перекачивается из лёгких в лёгкие. Кровь бурлящим потоком подступает к вискам, и её шум раздаётся волнами под водой. Пальцы ног сжимаются так, ч...то слышно, как хрустят кости. Она вот-вот кончит.

Слегка пухлые, маленькие белые ручки хватают её за волосы и тянут на поверхность. 

— Мамочка, что с тобой?

* * *

— Что будешь: омлет или яичницу?

— Омлет!

— Это долго. Яичницей обойдёшься.

Лена где-то читала, что во время оргазма женщина не может испытывать страх. Ничто не в силах напугать её во время сладостного сокращения мышц её вагины. Поэтому каждый вечер, когда Леночка уже в кроватке видит десятый сон, она разогревает в тёплой воде свой ледяной «чужой» палец и принимается мастурбировать, вспоминая море.

В ей голубых фантазиях море чёрное. Даже чернее ночного неба над ним. И она лежит на белых простынях, словно на поверхности его волн, голая, чуть приоткрыв рот. Лежит и ждёт лёгких, прохладных прикосновений невидимых рук и неистового, пульсирующего, напряжённого и твёрдого, как электрический угорь, хуя.  

Она непременно должна кончить, чтобы перестать бояться. Чтобы эти чёртовы страхи, чёртовы кривляющиеся голоса в её голове, чёртовы безликие тени, махающие микрофонной установкой и лебезящие перед глазами, наконец, блядь, заткнулись. Хоть на минуту.

В тех же целях она из ночи в ночь пьёт вино и смотрит телевизор, пока за окном не начнёт светать. Это такой противофобный ритуал: пить совиньон блан из киоска напротив дома (шисят рублей штука) и смотреть тупые американские романтические комедии, где всегда всё заканчивается хорошо. «Тьфу, блядь», — говорит Лена сама себе, глядя, как в хэппи-энде главные герои сплетаются в победном поцелуе под песенный гул всех остальных актёров. Она, конечно же, знает, что в жизни так не бывает, но ничто так сильно не отвлекает от собственных страхов, как дешёвое вино и грамотно поданный в блестящей обёртке счастливый конец по телевизору. 

Полупустой бокал и обшарпанный пульт — для Лены как скипетр и держава.

У неё есть Леночка, дочка, шести лет. У Леночки подбородок испачкан гуашью. На ногах — псинотапки — тапки в виде лохматых собак. Леночка нарисовала живописнейшую картину на обратной стороне квитанции за коммунальные услуги. Краски проступили на лицевой стороне бумаги.

— Ну, вот что ты наделала? Взяла и испортила документ.

— Я не испортила!

— Да что ты говоришь? И что же это такое?

— Чилапук. 

— А это ещё что такое? Ты, наверное, имела в виду «человек»?

— Нет. Чилапук. Он настоящий! Он мне даже фокус показал.

— Какой фокус?

— Фокус с монеткой. Щас покажу!

Леночка хватает лежащий на трюмо пятак, и тут же плафон старой люстры рисует на стене густую, как манная каша, тень.

* * *

Лена набирает полный рот вина, слегка полощет и сплёвывает обратно в бокал. Ей нравится так делать. В какой-то из передач центрального канала она видела, как эксперты таким образом проверяли ценность напитка. Ну, может, они и не набирали в рот столько вина, да только это их проблема, так даже вкуснее. К тому же, это очень помогает очистить вино от кусочков пробки.

У Лены, на самом деле, большой опыт в этом деле, просто штопором она так и не обзавелась, предпочитая выковыривать пробку вилкой. Однажды, перестаравшись, она отколола от горлышка небольшой осколок, и он упал на дно бутылки. «Главное, — подумала она в тот момент, — это не допивать до дна. Тогда ничего страшного не случится». Но она была слишком пьяна и неадекватна к тому моменту, чтобы эта мысль отложилась у неё в голове. Поэтому наутро она обнаружила возле себя абсолютно пустую бутылку, без единой капли, вдруг вспомнила о том злоебучем осколке и вздрогнула. Её до сих пор мучают кошмары о том, как этот безобидный на вид кусочек стекла скользит через пищевод и плавно, словно хирург, режет её внутренние органы, а она истекает кровью.

Лена отдаёт себе отчёт о том, что если ещё один вот такой осколочек, но побольше — и всё, Леночка останется одна. И что же с ней тогда будет?

Она слюнявит палец и начинает ласкать себя между ног.

Секундный миг бесстрашия.

Лена гасит ночник и тут же засыпает.

* * *

— Я видела Чилапука.

— Боже мой, снова твои фантазии. Что на этот раз?

Лена отрывается от книги и видит дочь, сидящую, поджав под себя ноги. На полу, как военнопленные, разложены по порядку Даша, Маша и Чучундрик — её куклы.

— Он передавал тебе привет. 

— Вы ещё и разговариваете?

— Ну да. Мы же друзья.

— Он тебя трогал?

— Нет. 

— Звал куда-то?

— Да нет же. Он только сделал вот так, и монетка исчезла. А потом вытащил её изо рта. У него смешные ручки. Как у лягушонка.

Лене надоело слушать бред. Она громко захлопывает книгу.

— Так, всё, хватит. Ещё слово про этого твоего... Чи-ла-пука, и получишь по заднице.

— Но мам! За что?

— За то, что нет никакого Чилапука. 

— Есть!

— Нету. Ты врушка. А врать — плохо. Не хватало, чтобы ты начала обманывать в таком юном возрасте.

— Я не врушка!

Леночка обидчиво скрестила ручки на груди и насупилась.

— Не веришь — не надо! — продолжила Леночка. — Вообще буду молчать.

И замолкает навечно. А спустя минуту говорит:

— Пойдём завтра в зоопарк? Пожа-алуйста!

* * * 

На следующий день они идут в зоопарк.

Лена не хочет идти. Она боится, что зверинец в клетке напомнит ей о доме. Предлагает Леночке пойти в кино или в парк. Обещает купить большой попкорн и воздушный шарик. Она даже согласна на игровые автоматы, где стреляют в живых мертвецов, лишь бы не в зоопарк.

Но Леночка непреступна. И не отступится, пока не добьётся своего. Всю неделю она жужжала о зоопарке. Какая-то тварь в садике напела ей, что там «милый лисёночек, и его очень-очень жалко, потому что он облезлый и замёрзший». Или, как подумала Лена, тощий и голодный, чтобы выпрашивать у публики вкусные угощения.

Чтобы прогулка была не зря, Лена решает заодно и разносить новые туфли. Она обматывает каждую ступню до тех пор, пока ноги не напоминают мумию, одетую в кроссовки.

Ей кажется, что она всё контролирует. Но хватает и тридцати минут погони за скачущей вприпрыжку Леночкой, как обёрнутая простыня из пластырей становится красной. Прогулка оборачивается пыткой испанской инквизиции.

— Ма-ам, ты чего это хромаешь?

Леночка дёргает её за рукав плаща.

— Ничего. Иди, погуляй.

— А ты?

— А я пойду, посижу.

Лена еле доковыляла до горбатой лавочки. С матами плюхаясь на вожделенную точку опоры, она облегчённо выдыхает. В маленькой сумочке она находит блестящую фляжку, подаренную когда-то самой себе. На самом дне сверкают капли чего-то красного, хотя Лена отчётливо помнила, что совсем недавно она наполняла этот сосуд доверху. Закрыв глаза, она делает первый за день глоток. На улице всё по-прежнему. Только мозоли на пятках пульсируют.

— Мама-мама! Пойдём скорее, там великан уточку ест!

Леночка как радар: стоит только матери выпить, она тут как тут. Щёки красные, дышит сбивчиво. Бежала.

— Блядь. — Лена быстро прячет флягу. — Какой ещё великан? Что ты несёшь?

— Да не великан — пеликан! Мамочка, побежали скорее, а то он без нас её пролотит!

— Опять эти твои фантазии. Прекрати, пожалуйста. Дай маме отдохнуть.

— Ну, ма-а-ам...

У ограды с искусственным прудом собралась толпа зевак. Кто-то просто смотрит и ржёт, кто-то ещё и снимает на камеру. По направлению взгляда толпы, Лена понимает, куда нужно смотреть.

Действие происходит прямо посреди водоёма. Там плавает уродливое пернатое существо с неестественным для птицы размером. Лена, на всякий случай, протирает глаза, и оказывается, что птица не одна, а две. Каким-то необъяснимым образом пеликану удалось заманить толстую утку в свой клюво-мешок для жратвы. Но утка действительно слишком толстая, так что тут пеликан явно не подрассчтал. Так, что попал в западню: ни проглотить, ни выплюнуть. Утка, как самая настоящая курица, барахтается и крякает в возмущении, пытаясь высвободится из плена. Пеликаний мешок растянулся до таких размеров, что стал прозрачным, как пузырь жевательной резинки, и даже было видно сосуды. Обе птицы ужасно страдали.

— Глядите, пеликан подавился, — ржёт кто-то справа. — Надо по спине похлопать!

Лене становится плохо. Эта ситуация напоминает ей первый секс. Нет, дело даже не в воде, где всё происходило, и не в крови, распространившейся в радиусе метра, а в самой ситуации: когда одно существо оказалось внутри другого, чуждого ему по всем параметрам, слишком чуждого, чтобы приспособиться друг к другу. Этот союз был провален с самого начала, так уж всё было безнадёжно.

Какой-то мудак наступает Лене на ногу, прямо на больное место, и она чувствует, что её сейчас вырвет.

— Пойдём.

Лена хватает дочку за руку и тянет прочь.

— Но мам! 

— Пошли, я кому сказала!

— Смотреть лисёнка?

— Домой.

* * *  

По пути к электричке, шагая по острому стеклу, Лена рассказывает дочери настоящую версию сказки про Русалочку — ту, в которой всё закончилось плохо. 

— Понимаешь, дочь, это не было гибелью во имя Любви, нет, — говорит Лена с непонятным ей самой цинизмом в голосе. — Это была вынужденная мера. Русалочка просто не могла жить с такой болью. 

Леночка, благо, не слушает. Она спит на ходу, слишком уж много всего произошло за один день для такой маленькой девочки, ей бы это сначала переварить. Так что, Лена рассказывает сказку сама себе. Она думает, не пора ли рассказать Леночке другую сказку. Сказку про девочку, которая жила с бабушкой у моря.

Бабушка учила девочку всему, что сама знала, и очень верила, что в час смерти будет, кому подать стакан воды. Но девочка была плохой ученицей. Ей больше нравилось бродить по берегу дикого моря, куда ещё не ступала нога человека. Там, в море, всё и случилось. Бабушка узнала об этом тотчас же, но ни помешать, ни предотвратить она ничего не могла. Море, в отличие от берега, ей не принадлежало. А когда девочка, абсолютно голая, дрожащая от холода, вся в мурашках, пришла обратно в избушку к бабушке, та тяжело вздохнула, но сказать ничего так и не смогла. Так вот молча она ей и зарядила в челюсть. Девочка выплюнула зуб прямо бабушке в ладонь и пошла спать. А наутро у её кровати недвусмысленным намёком стояла собранная сумка с пайком, парой серебренников и выбитым зубом, покрашенным в какой-то из бабушкиных настоек. Делать нечего, девочка опрокинула на себя баул весом в килограмм сто, как ей казалось, и ушла из дома прочь. Навсегда.

* * *

Утром Леночка как всегда бодра и весела. Ёрзая на стуле за обеденным столом, она с удовольствием уплетает свою любимую кашу. 

— Чилапук сказал, что вы с ним давно знакомы. Ты с ним раньше тоже дружила. А потом вы поругались, только он не сказал, почему. Это ты потому злишься, что я теперь с ним дружу. Да ведь?

— Что ты городишь? Госспаде, вот несчастье-то на мою голову... Ешь давай.

— Он сказал, что ты раньше жила у моря. Чёрного-чёрного, как небо над ним. С бабушкой. Если бабушка твоя — то моя прабабушка. Ты жила в домике. Ходила по лесу, собирала грибочки-ягоды. Ловила рыбу в речке. Так вы и познакомились. А потом поругались, ну, когда ты убежала. Но ты не злись, Мамочка, он сказал, что вы помиритесь, и мы все будем большой дружной семьёй. Потому что он больше на тебя не злится.

— Мудак.

— Что такое «мудак»?

— Ничего, рыба такая. 

— Аааа. Ну, так вот, он сказал, что он тебя долго-долго искал, но найти не мог. А теперь, когда твоя бабушка навсегда заснула, волшебство её теперь не действует. Так что, теперь вы точно помиритесь. Правда же?

— Хватить ерунду нести! Ну-ка быстро в кровать!

— Ма-ам, но ведь рано ещё!

— Ну, тогда иди в свою комнату и порисуй.

— Точно. Нарисую себя, тебя и Чилапука. Как мы все вместе идём в зоопарк кормить лисёночка.

* * * 

Лена, мастурбируя тем вечером, вспоминает картину с пеликаном и уткой. Подумать только: два маленьких, тупых существа, а ведь умудрились создать для себя маленький, крошечный ад в пределах собственного идеального мирка. Ни проглотить, ни выплюнуть. Идеальное определение любви.

Или название для порно-фильма.