Очевидное невероятное
Потому что любовь — это случайность. Неприцельный хаос, который облизывает твоё лицо, как огромный склизкий язык деревенской коровы. Напор языка силён, под этой силой тебя отбрасывает со всей силы в бассейн с мерзкими пластмассовыми шариками, в которых ты барахтаешься, как больной, и нет сил выбраться, жалко и смешно смотреть. Язык слизывает с тебя социальный шлейф правил и устоев, слизывает предубеждения, страхи и мысли о необходимости равенства. Ты — словно ребёнок, который выбирает мир детства навсегда. Что такое — мир детства? Просто. Мир, где человек напротив — не набор условностей и нужных качеств, а человек, у которого в руках твоя любимая палка, и тебе не жалко, потому что сам её отдал, и от этого рад. Человек не понимает, почему, если он красив, успешен, умён и одет с иголочки — одинок. Что со мной не так? Почему та деревенщина с гусиным еблом лапает красивого блондина, а он не насмехается над ней, а нежно гладит её ладонь, в то время как я за столиком напротив, словно ревнивая, обманутая супружница, с ненавистью разглядываю их нежность?
Стоя перед зеркалом, тщательно подбирая туалет к сегодняшнему коктейльному платью, глядя в зеркало, или тщательно зачёсывая гель на шевелюре и нервно поправляя галстук, наивно полагаешь, что человек делает это для себя. Тем не менее, как день, ясно, что это делается, прежде всего, для услаждения взора субъекта его душевных всхлипов, и именно поэтому так долго задерживаются у зеркала или у дверцы шкафа. Это мило. И напрасно.
Трижды красив — необязательно любим. Чувство нельзя получить, или добиться его за внешний лоск. Слава богу, оно не поддаётся просчёту или коррупции: ты можешь получить чьё-то тело, но не сердце. От тебя либо горят, либо на хуй не нужно, и это надо запомнить. Это как раз то, чего не понимают люди, отчаянно больные своим несовершенством. Им кажется, что их любовная трагедия неминуемо указывает на их личный изъян, один из — и его нужно найти и устранить. Это, непременно, помогает стать "лучше", но возводит человека в маньяка, отчаянно вылепляя из себя монументального аполлона, холодного, бетонного, но идеального аполлона, который на хуй никому, в конечном итоге, не нужен, кроме как повздыхать издалека. Ещё один ответ на вопрос, почему сногсшибательно красивые женщины часто умирают в одиночестве, лёжа на груде восхищённых поклонников.
Для человеческой любви не существует условных понятий, и ничто не может иметь значение. Ни чьи-то жирные ляжки, ни маленький хуй, ни горб на спине... каждый — чья-то возлюбленная фантазия, и я вам могу за это поклясться. Не важно, какой вы, важно вызывать у ближнего пожар в штанах, и это совершенно необязательно связано с общепринятым понятием сексуальности. Причина любовного чувства не в совокупности идеальных качеств или особенности, а именно в совпадении твоей особенности и особенности человека напротив. Вместо того, чтобы совать копыто в туфлю, нужно взять за рога строптивую козу: нырять и зарываться не просто туда, где искрит, а где искрится в ответ.
Но даже если вы смогли постичь эти лабиринты любовной механики, это совершенно не значит, что влюбляться вы будете по уму. Понимание не защитит вас от слепоты или рулетки: вас ёбнет током, причём непонятно к кому. В животе поселится солитёр, который будет пускать в кровь сладкий яд надежды, несмотря на то, что вам и так понятно — нихуя не выйдет. Он будет порционно впрыскивать убеждение, что всё может получиться, что "авдруг", а вы сыто будет облизываться и смотреть мокрыми глазами в хуйзнаеткого, а он — медленно уволакивать вас на дно. Он будет нашёптывать, но вы не поддавайтесь. Спасётся не тот, кто любит кого-то, а тот, кто любит себя.
И возможно, этим бесконечным человеческим страданиям в амурных делах пришёл бы конец, если бы мы умели влюбляться прицельно. Как снайпер — хуяк, и в цель, в "своего" без осечки. Но сердце — слепой земляной крот, ищущий себе путь, копаясь в глине, истово ползущий вперёд среди темноты и пустоты: где споткнулся, там и влип. И винить в этом некого и не за чем. Такова кротовья натура, а потому надо просто рыть дальше, через почву и говны, пока, наконец, не упрёшься в морковку.
