Ворон
Полночь мраком прирастала; одинокий и усталый
Я бродил по следу тайны древних, но бессмертных слов.
Усыпляя, плыли строки; вдруг раздался стук негромкий,
Словно кто-то скребся робко в дверь моих волшебных снов.
«Странник, – вздрогнув, я подумал, – нарушает сладость снов,
Странник, только и всего».
Шорох шелковой портьеры, вкрадчивый, глухой, неверный,
Теребил, тянул мне нервы, ужас полнил существо,
Так что, страхи отгоняя, я твердил как заклинанье:
«О ночлеге просит странник у порога моего,
О ночлеге молит странник у порога моего,
Странник, только и всего».
Вскоре, мужества исполнясь, я шагнул как в омут в полночь:
«Сэр… мадам… – не знаю, кто вы – не ищите строгих слов:
Я в дремоте был печальной, и так тихо вы стучали,
Вы столь слабо постучали в двери дома моего,
Что, я думал, показалось…» – распахнул я дверь рывком –
Темнота и… – ничего.
В комнату вернувшись грустно, без надежд, в смятенных чувствах,
Я услышал те же стуки, – чуть ясней, чем до того.
Я подумал: «Да ведь это у окна скребется ветер;
Гляну – и в одно мгновенье будет все объяснено,
Сердце стоит успокоить – будет все объяснено…
Ветер – только и всего!»
Но едва открыл я ставню, как на свет, с вальяжной статью
Благородной древней знати, ворон выступил из тьмы.
Не смущаясь ни секунды, извинений, даже скудных,
Предъявить и не подумав, он уселся над дверьми –
Как на трон, на бюст Паллады взгромоздился над дверьми –
Наяву взирать на сны.
Видя гордое величье, видя, как смешно напыщен
Этот лорд из рода птичьих, скрыть улыбку я не смог.
«Ты, хоть временем потрепан, но уж, верно, не из робких;
Так скажи: на тех дорогах, что ты в жизни превозмог, –
Звали как тебя в том аде, что ты в жизни превозмог?»
Каркнул ворон: «Nevermore».
Сей бесхитростною речью, сколь скупой, столь человечьей,
Удивленный бесконечно, я воззрился на него;
Потому как, согласитесь, смертным раньше и не снилось,
Чтобы птицы громоздились над порогами домов,
Чтоб на бюсты громоздились над порогами домов –
Птицы с кличкой «Nevermore».
он не самый взрослый и в нём может нет глубокого смысла. Мой любимый сих это мой детский стишок который я выучила в 4 года)
" Плачет киска в коридоре,
У неё большое горе.
Злые люди, бедной киске,
Не дают украсть сосиски!"
Круги на озере... Без истины, без тени
Пусть обо мне расскажет сонный лист осенний
Последний цвет зари, что нежно воссияет
В ноябрьском небе, открывая двери рая
Мороз в душе - и вот, лишь тень со мной
Со мной, как компас и пчелиный рой
Как волчий вой в ночи и ястребиный крик
И чувства сжег я, как сухой тростник
Оставив все, тянусь я к новым снежным далям
Но ждут и там меня потери и печали
Что были здесь. Но вот последний алый лист
Как мертвым стал, тотчас сорвался вниз
Щекочет сердце ворона крыло
Природы сон и трещины-лучи
В стекле небес не слышен стон души
Осенним вечером, когда ушло тепло
И хоронили лето астры под дождем
Пусть обо мне расскажет звонкий в тучах гром
Последней осени. И жить осталось мало
Внутри таится нож, что песнь сковала
Под сталью отчужденья я сижу
Как вереска цветок, но все гляжу
Не в силах внутрь пустить я ту любовь
Однажды ранившую, что пролила кровь
Я - это тень, я только призрачный туман
В мечту облекшись, поплыву к лесам
Где ангел надо мной стоит с косой
То - смерть моя и злой хранитель мой
Следящий строго, чтобы был я одинок
И чтобы туч свинец тяжел был и жесток
Я не кляну его, ведь чувство и раненье
Все есть одно - где полюбил, там и презренье
Раз ты полюбишь - и настанет этот час
Когда любовь тебя покинет, и за раз
Несчастней всех окажешься на свете
Тогда уж лучше не любить, - и быть, как ветер
Романтиком я стал, но воплощен
Из тьмы во свет я был весной рожден
Сижу на камне, свесив крылья, сотни лет
И не призрит никто на сумрачный скелет
Печаль растает - но к чему весь маскарад?
Пусть обо мне расскажет белый зимний сад
Меж снега блестками и праздной мишурой
Я затеряюсь, поглощен теней игрой
Я приношу лишь боль, и эта смерть
Смертей всех лучше, когда буду с пуповиной
Разорван тела моего, сорвусь с цепей
И ринусь в небо, а пока - мне все едино
Пусть мир потерпит - мне любовь не суждена
И каждый год приходит осень, сея злато
Мертво все прошлое - не будет, как когда-то
Один во тьме, но мне жизнь вечная дана
Не ранит сердце стрелами весенний
В нем было всё нужное для того, чтобы сделаться бичом своей семьи.
Он родился здоровым; родился богатым — и в теченье всей своей долгой жизни, оставаясь богатым и здоровым, не совершил ни одного проступка, не впал ни в одну ошибку, не обмолвился и не промахнулся ни разу.
Он был безукоризненно честен!.. И, гордый сознаньем своей честности, давил ею всех: родных, друзей, знакомых.
Честность была его капиталом… и он брал с него ростовщичьи проценты.
Честность давала ему право быть безжалостным и не делать неуказного добра; и он был безжалостным — и не делал добра… потому что добро по указу — не добро.
Он никогда не заботился ни о ком, кроме собственной — столь примерной! — особы, и искренно возмущался, если и другие так же старательно не заботились о ней!
И в то же время он не считал себя эгоистом — и пуще всего порицал и преследовал эгоистов и эгоизм! Ещё бы! Чужой эгоизм мешал его собственному.
Не ведая за собой ни малейшей слабости, он не понимал, не допускал ничьей слабости. Он вообще никого и ничего не понимал, ибо был весь, со всех сторон, снизу и сверху, сзади и спереди, окружен самим собою.
Он даже не понимал: что значит прощать? Самому себе прощать ему не приходилось… С какой стати стал бы он прощать другим?
Перед судом собственной совести, перед лицом собственного бога — он, это чудо, этот изверг добродетели, возводил очи горе? и твердым и ясным голосом произносил: "Да, я достойный, я нравственный человек!"
Он повторит эти слова на смертном ложе — и ничего не дрогнет даже и тогда в его каменном сердце, в этом сердце без пятнышка и без трещины.
О безобразие самодовольной, непреклонной, дешево доставшейся добродетели, ты едва ли не противней откровенного безобразия порока!
«Что из того что свет сиявший ярко, теперь погас навеки для меня.
Пусть никогда нам не вернуть тот миг
Великолепия в траве, величия в цветке.
Не будем горевать, а будем
Черпать силы в том, что было…».
Полночь мраком прирастала; одинокий и усталый
Я бродил по следу тайны древних, но бессмертных слов.
Усыпляя, плыли строки; вдруг раздался стук негромкий,
Словно кто-то скребся робко в дверь моих волшебных снов.
«Странник, – вздрогнув, я подумал, – нарушает сладость снов,
Странник, только и всего».
Шорох шелковой портьеры, вкрадчивый, глухой, неверный,
Теребил, тянул мне нервы, ужас полнил существо,
Так что, страхи отгоняя, я твердил как заклинанье:
«О ночлеге просит странник у порога моего,
О ночлеге молит странник у порога моего,
Странник, только и всего».
Вскоре, мужества исполнясь, я шагнул как в омут в полночь:
«Сэр… мадам… – не знаю, кто вы – не ищите строгих слов:
Я в дремоте был печальной, и так тихо вы стучали,
Вы столь слабо постучали в двери дома моего,
Что, я думал, показалось…» – распахнул я дверь рывком –
Темнота и… – ничего.
В комнату вернувшись грустно, без надежд, в смятенных чувствах,
Я услышал те же стуки, – чуть ясней, чем до того.
Я подумал: «Да ведь это у окна скребется ветер;
Гляну – и в одно мгновенье будет все объяснено,
Сердце стоит успокоить – будет все объяснено…
Ветер – только и всего!»
Но едва открыл я ставню, как на свет, с вальяжной статью
Благородной древней знати, ворон выступил из тьмы.
Не смущаясь ни секунды, извинений, даже скудных,
Предъявить и не подумав, он уселся над дверьми –
Как на трон, на бюст Паллады взгромоздился над дверьми –
Наяву взирать на сны.
Видя гордое величье, видя, как смешно напыщен
Этот лорд из рода птичьих, скрыть улыбку я не смог.
«Ты, хоть временем потрепан, но уж, верно, не из робких;
Так скажи: на тех дорогах, что ты в жизни превозмог, –
Звали как тебя в том аде, что ты в жизни превозмог?»
Каркнул ворон: «Nevermore».
Сей бесхитростною речью, сколь скупой, столь человечьей,
Удивленный бесконечно, я воззрился на него;
Потому как, согласитесь, смертным раньше и не снилось,
Чтобы птицы громоздились над порогами домов,
Чтоб на бюсты громоздились над порогами домов –
Птицы с кличкой «Nevermore».
Монолог о любви.
Письмо к женщине.
Ночь.
один это добро и преданность и честь
кого любить ? за что? и сколько?
не допуская в своё сердце лесть!
есть у второго зависть, зло и ложь
есть ненависть ,ехидство, грубость
ты словно среди хищников живёшь
ты восхваляешь чью то тупость!
и драться будут волки до конца
от ран и ссадин ты застонешь!
так помни притчи сей слова---
ТОТ ПОБЕДИТ ,КОГО ТЫ БОЛЬШЕ КОРМИШЬ....
" Плачет киска в коридоре,
У неё большое горе.
Злые люди, бедной киске,
Не дают украсть сосиски!"
С разбитыми костями я уползал впотьмах.
Но призрак Чести вырос, как статуя во мгле:
вернулся я и выгрыз позорный след в земле.
И стал я набираться железных этих сил...
И стал м е н я бояться т о т, кто меня гвоздил.
Пусть обо мне расскажет сонный лист осенний
Последний цвет зари, что нежно воссияет
В ноябрьском небе, открывая двери рая
Мороз в душе - и вот, лишь тень со мной
Со мной, как компас и пчелиный рой
Как волчий вой в ночи и ястребиный крик
И чувства сжег я, как сухой тростник
Оставив все, тянусь я к новым снежным далям
Но ждут и там меня потери и печали
Что были здесь. Но вот последний алый лист
Как мертвым стал, тотчас сорвался вниз
Щекочет сердце ворона крыло
Природы сон и трещины-лучи
В стекле небес не слышен стон души
Осенним вечером, когда ушло тепло
И хоронили лето астры под дождем
Пусть обо мне расскажет звонкий в тучах гром
Последней осени. И жить осталось мало
Внутри таится нож, что песнь сковала
Под сталью отчужденья я сижу
Как вереска цветок, но все гляжу
Не в силах внутрь пустить я ту любовь
Однажды ранившую, что пролила кровь
Я - это тень, я только призрачный туман
В мечту облекшись, поплыву к лесам
Где ангел надо мной стоит с косой
То - смерть моя и злой хранитель мой
Следящий строго, чтобы был я одинок
И чтобы туч свинец тяжел был и жесток
Я не кляну его, ведь чувство и раненье
Все есть одно - где полюбил, там и презренье
Раз ты полюбишь - и настанет этот час
Когда любовь тебя покинет, и за раз
Несчастней всех окажешься на свете
Тогда уж лучше не любить, - и быть, как ветер
Романтиком я стал, но воплощен
Из тьмы во свет я был весной рожден
Сижу на камне, свесив крылья, сотни лет
И не призрит никто на сумрачный скелет
Печаль растает - но к чему весь маскарад?
Пусть обо мне расскажет белый зимний сад
Меж снега блестками и праздной мишурой
Я затеряюсь, поглощен теней игрой
Я приношу лишь боль, и эта смерть
Смертей всех лучше, когда буду с пуповиной
Разорван тела моего, сорвусь с цепей
И ринусь в небо, а пока - мне все едино
Пусть мир потерпит - мне любовь не суждена
И каждый год приходит осень, сея злато
Мертво все прошлое - не будет, как когда-то
Один во тьме, но мне жизнь вечная дана
Не ранит сердце стрелами весенний
Ты меня не любишь, не жалеешь,
Разве я немного не красив?
Не смотря в лицо, от страсти млеешь,
Мне на плечи руки опустив.
Молодая, с чувственным оскалом,
Я с тобой не нежен и не груб.
Расскажи мне, скольких ты ласкала?
Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?
Знаю я — они прошли, как тени,
Не коснувшись твоего огня,
Многим ты садилась на колени,
А теперь сидишь вот у меня.
Пусть твои полузакрыты очи,
И ты думаешь о ком-нибудь другом,
Я ведь сам люблю тебя не очень,
Утопая в дальнем дорогом.
Этот пыл не называй судьбою,
Легкодумна вспыльчивая связь,—
Как случайно встретился с тобою,
Улыбнусь, спокойно разойдясь.
Да и ты пойдешь своей дорогой
Распылять безрадостные дни,
Только нецелованных не трогай,
Только негоревших не мани.
И когда с другим по переулку
Ты пройдешь, болтая про любовь,
Может быть, я выйду на прогулку,
И с тобою встретимся мы вновь.
Отвернув к другому ближе плечи
И немного наклонившись вниз,
Ты мне скажешь тихо: «Добрый вечер...»
Я отвечу: «Добрый вечер, miss».
И ничто души не потревожит,
И ничто ее не бросит в дрожь, —
Кто любил, уж тот любить не может,
Кто сгорел, того не подожжешь.
В нем было всё нужное для того, чтобы сделаться бичом своей семьи.
Он родился здоровым; родился богатым — и в теченье всей своей долгой жизни, оставаясь богатым и здоровым, не совершил ни одного проступка, не впал ни в одну ошибку, не обмолвился и не промахнулся ни разу.
Он был безукоризненно честен!.. И, гордый сознаньем своей честности, давил ею всех: родных, друзей, знакомых.
Честность была его капиталом… и он брал с него ростовщичьи проценты.
Честность давала ему право быть безжалостным и не делать неуказного добра; и он был безжалостным — и не делал добра… потому что добро по указу — не добро.
Он никогда не заботился ни о ком, кроме собственной — столь примерной! — особы, и искренно возмущался, если и другие так же старательно не заботились о ней!
И в то же время он не считал себя эгоистом — и пуще всего порицал и преследовал эгоистов и эгоизм! Ещё бы! Чужой эгоизм мешал его собственному.
Не ведая за собой ни малейшей слабости, он не понимал, не допускал ничьей слабости. Он вообще никого и ничего не понимал, ибо был весь, со всех сторон, снизу и сверху, сзади и спереди, окружен самим собою.
Он даже не понимал: что значит прощать? Самому себе прощать ему не приходилось… С какой стати стал бы он прощать другим?
Перед судом собственной совести, перед лицом собственного бога — он, это чудо, этот изверг добродетели, возводил очи горе? и твердым и ясным голосом произносил: "Да, я достойный, я нравственный человек!"
Он повторит эти слова на смертном ложе — и ничего не дрогнет даже и тогда в его каменном сердце, в этом сердце без пятнышка и без трещины.
О безобразие самодовольной, непреклонной, дешево доставшейся добродетели, ты едва ли не противней откровенного безобразия порока!
Пусть никогда нам не вернуть тот миг
Великолепия в траве, величия в цветке.
Не будем горевать, а будем
Черпать силы в том, что было…».