Сципион: На какое гнусное одиночество ты себя обрек!
Калигула: (взрываясь, бросается к нему, хватает  за  ворот,  трясет).
Одиночество! Ты! Да знаешь ли ты, что такое одиночество? Одиночество поэтов
и импотентов! Одиночество? Но какое? А! Tы знаешь только oдно одиночество,
которого не бывает. А весь тот груз прошлого и будущего, который  мы всюду
на себе таскаем?! Люди, которых убиваешь, остаются с тобой. И это было  бы
еще ничего. Но те, кого любил, кого не любил и которые любили тебя, скорбь,
желание, горечь и нежность, шлюхи и шайка богов... (Отпускает  Сципиона  и
отступает к своему месту.) Один! О! Если бы вместо этого одиночества,
отравленного присутствием - моим же собственным присутствием!  -  я  мог  бы
изведать истину - молчание, дрожь  дерева!  (Садится,  внезапно  обессилев.)
Одиночество! Нет, Сципион! Оно переполнено шумом, скрежетом зубов,  глухими
воплями. И рядом с  женщиной,  которую  я  сжимаю  в  объятьях,  когда  ночь
смыкается над нами, и я,  отстраненный  от  моего  наконец  удовлетворенного
тела,  стараюсь  меж  жизнью  и  смертью  сохранить  частицу  себя, мое
беспредельное одиночество наполняется острым запахом наслаждения,  исходящим
от ее подмышек, запахом женщины, которая вновь гибнет рядом со мною.

Калигула обессилен.  Долгое  молчание.  Сципион  нерешительно  подходит
сзади к Калигуле и кладет ладонь ему на  плечо.  Не  оборачиваясь,  Калигула
прикрывает ее своей.

Сципион: Всем людям в жизни дается хотя бы немного ласки. Это  помогает
им жить. И именно ласки ожидают они, когда чувствуют, что устали.
Калигула: Это правда.
Сципион: Так разве в тебе самом нет ничего, похожего на тихое убежище,
куда можно уйти, почувствовав приближение слез?
Калигула: Есть.
Сципион: И что ж это за убежище?
Калигула (медленно): Презрение.

З а н а в е с