Алёша подошёл к пропитому углу палаты. Это название получил закуток, образовавшийся вокруг единственной в девятке тумбочки. Тумбочка была косая и кривая, но крепкая. В последний ремонт её решили облагородить и покрасили такой же как и стены бледно-голубой краской. Застывшие капли краски и образовавшиеся наплывы на панелях тумбочки создавали эффект сюрреализма. 

Тумбочка словно плыла, как время и жизни бойцов палаты. Она служила центральной точкой композиции, пуская стрелы, разбивающие пространство на куски надломленных жизней, которые никак не складывались во что-то более-менее благовидное. В одном куске виднелось застывшее от постоянных морозов окно, проклеенное бумагой и ватой, бесконечные узоры  и намерзший иней.  В другом - картёжный угол: карты, сигареты, парочка журналов неотягощенных содержанием, игроки и балагуры – бойцы со скукой. В третьем на аккуратно заправленной кровати сидел Графон – офицер, которого война не изуродовала, а оглушила, подкравшись сзади, ударила исподтишка и ушла вместе с солнцем за горизонт. Теперь в его жизни были только тучи и никакой ясности.

Война всё шла, а младший лейтенант Андрей Графонов остался сидеть на кровати военного госпиталя Краснородно, ничего не понимая. Так и сидел, тихонько, поджав губы, опустив могучие плечи, как побитая птица, и всё смотрел и смотрел на то самое застывшее окно и никак не мог понять «Почему война прожевала и выплюнула своего лучшего война» и «Почему больше нет солнца».  Говорят, до Краснородно, Графон был идейный. «За Отечество», «За Родину», «За своих». 

Свои бросили Графона в первом бою. Была команда «отступать», они и отступали, а он прикрывал. Хотя еще до операции младший лейтенант два раза ходил к майору и объяснял, что точку надо брать с высоты. Простреливалось место в мертвую.

Если бы ни не свой старик, пасущий поблизости овец, и просто указавший кивком головы войну на горную тропу, по которой тот поднялся из ущелья, Андрея Графонова уже бы не было в живых, а Родина бы даже и не заметила. И этого он ей простить не мог. А еще никак не мог понять зачем «не свой» ему помог. 

Умом Графон не тронулся, но не говорил. Никто и не заставлял. По возвращении в часть написал рапорт о переводе и вот сидел, ждал, рассматривая ледяные узоры на пожелтевшем окне. 

Новый год важнее перевода. Бойцы подождут, а праздники проходят. 

Живой, здоровый, контуженый, но скем не бывает. Никто в штабе не понимал, что ему не служится.

Никто не понимал, что предательство может быть страшнее увечий.

А в девятке бойцы потихой разливали спирт, который заботливо для них хранила тумбочка. И один стакан был за Графоном.