- Губа, к ожогам пойдешь? – обратился к Алёше Пряник – младший лейтенант Пряников. Понурое лицо война и осипший голос говорили о бессонной ночи и пачке выкуренных сигарет. Страх оказаться ненужным на службе после выписки грыз его изнутри. Словно ему не удалили большую часть желудка, а посадили внутрь этого самого желудка зверька – крысу, которая с голодухи ела его изнутри. И чем дальше, тем хуже. И как дальше быть Пряник не знал. Алёша утвердительно кивнул на вопрос Пряника, убирая уже промытую трубку от капельницы в свою тумбочку.

- Пойдешь, да? – переспросил громче лежащий на кровати офицер: нога на ногу, рука, согнутая в локте, под головой. Алёша повернулся, внимательно посмотрел на младшего лейтенанта Пряникова, заранее зная о чём его попросят.

- Губа, ты это…, - Пряник тяжело вздохнул. Пальцами свободной руки он отбивал дробь по бортам больничного халата. – Сигарет мне там возьми, у Васа, ладно? – почти шёпотом добавил он.

Алёша утвердительно кивнул, сожмурив при этом глаза. Это означало «конечно». А ещё это означало: держись, Пряник, вот тебе моё плечо.  Как скажешь такое, если на лице кроме глаз только бинты. Васу в больницу из села регулярно носили сигареты. Такие, после которых духи раненых ещё три дня витали где-то там под забеленным на два пальца потолком, пока тела валялись по больничным кроватям. Наркотрафик в поддержку малого бизнеса увядающих селений отдаленных районов нашей растянутой во всех отношениях державы – как это называл Вас. Того, кто проносил наркоту ни разу не поймали. Чем расплачивался за дурь Вас тоже было непонятно. Паренёк как все – ни хуже ни лучше. Только вот поговаривали, что это была молоденькая девица, которой он приглянулся ещё на службе и ходила она вовсе не из-за денег. Интересно другое: сигареты Васа курили только «на крайняк»; если скрутит и не отпускает; если жить страшнее чем умереть. Получилось так, что хоть по разу, но все больные военного госпиталя да затянулись сигареткой Васа. Частенько врачам и сёстрам перепадала затяжка-другая. Они тоже люди. Их тоже ломает и рвёт от непосильной порой ноши чужих душевных и телесных страданий, от промёрзших стен, когда нет и намёка на просвет.