Через горло, как по каналам мусоропровода, проходят тысячи режущих,
колющих слов. В голове Фолкнер путает тысячи мыслей ненужных,
растяпных. Он меня сводит с ума. Иногда. И ты тоже. Частями взрываешь
мои черные ниточки позитивов. Превращаешь меня в мятный, с пленочкой,
чай. Мы умрем без тебя. Я умру с ней. У которой шею давным-давно в
плен захватил зеленый в клеточку шарф. Я с ее ненормальностями больше
дружу, чем с твоим раздражительным оптимизмом.

Я уйду в
ложку меда, накинув из специй оранжевых плед. Откушу тебе ухо. Не
услышишь больше осипший бред моих лимфа узлов. Тебе трудно дышать.
Завернись-ка в фольгу. Она вряд ли поможет лучше дышать. Но зато я
тебя тогда смогу. Наверное, да. Мне нравится Бенджи. Он странный. И ты
в фольге был бы почти как Бенджи-недоумок. Ты понравился бы мне
сразу. Логичное умозаключение, однако, заключил мой нелогичный ум.

Ты
слюнявишь сухожилия моих омертвевших рук. Втираешь розовые шершавости
языка в слизистую моих беспокойных глаз. Выскребаешь ногтями мозговую
жидкость из затылка. Нежно так выворачиваешь щеки мои наизнанку. Ты
зачем-то высосал все мои тромбы. Ты мне нравишься очень. Но я к Бенджи
уйду. Он боится прикосновений. А тебя они убивают. Я с собой прихвачу
ресницы твои. По одной выдираю. Не бойся, не отдам ни кому. Я себе их
приклею на губы. А тебе подарю самые отменные вены, голубые, тонкие, с
запястий.

Слышно нас. И слышно темноту. Мы с тобой
синедесные. Говорят, такими становятся от перемены имени родного. А
мы и это опровергли. У нас и без того десна синие. Послушай, может мы
что-то упустили, не заметили?! Может нас подставили.… Эти голуби вечно
лезут в самые ноздри! Не переживай так явно, ты покроешься пятнами.
Если ты, то и я пятнами побегу. Тебе синие десна очень идут. Правда.
Особенно мило с этим растянутым свитером. Не беспокойся. Мы вместе, с
тряпками белыми на лбу, окочуримся. А давай-ка и Бэнджи прихватим,
не против? Он премилый безумец. Тем более, грустно ему. Его шарики
укатились. Не вернуться теперь уж. И похож он на нас. Такой же. С
синими деснами…

Ну что же ты, подруженька, не
печалься так. Мы напьемся с горя первый раз, будто это наш последний.
Вольем в себя по бутыльку зеленки. Разбавим ее выделениями белесыми,
из самых закромов гортани. Раздробим шарики с металлическим привкусом.
И подарим их Бэнджи. Мы убьем эту тварь крючковатую килобайтами
музыки. Может даже оглохнем от воя анорексичной алкашки. И пусть. С ее
тошнотворным образом не страшно засыпать.
Я от него
утанцевала. Я с ним не хочу умирать. Ему бы не понравилась моя рифма.
Он бы ее даже не углядел. И с тем, другим, тоже не хочу. Он дышит одним
аэрозолем. А я всегда по-разному выдыхаю мыльные пузыри. Я подарила
ему на прощание куклу из розовой ваты, с его лицом. А он ее выбросил.
Не узнал себя. Оригинал как-то помялся в тот же миг. Ты ведь тоже
заметила? Лицо настоящее стало ватным и скомканным. Книжки в метро
заставляют совершать меня глупости. А этому, первому, я подарила вены
свои. Отменные. Самые лучшие. Ты не поверишь! Ему не понравилось. Он
мне за это изменил направление линий на ладонях и расплющил все
фаланги на пальцах. И ты бы с такими не справилась. В них нет ни капли
кретинизма. И далианства ни чуточки нет. Их ласки и нежность меня
убивают.

Детка, я с тобой уйду в этот раз. Твои капризы и
нытье меня расслабляют. Они меня утешают. Твои дерганые ноги и
спутанные веревочки на запястьях меня умиляют. Доставай чемодан.
Забросаем его нашими бреднями. Мы оденемся в черное платье и желтое
платье, синий свитер на плечи и зеленые сапоги. Пусть нам в гробницу
закинут наш «полуглазый» фотоаппарат и на поминках поют Bonaparte . О
том, что мы совсем не умели танцевать. Ну что ж, бежим?! Нас уже не
слышно почти. Вон уж и тени наши, обманутые, свернулись калачиком. Их
мы скинем по пути, на Фрунзенской. Им не зачем с нами, в белые тряпки.
Не переживай, если даже никто не заметит нашего полного отсутствия,
Бэнджи учует. Он этот запах точно увидит. «Вот и темнота пошла
плавными, яркими, как всегда…» Тише, Бенджи, мы вернемся еще…