Хреновая выдалась неделька...

     Я уже
рассказывал, что рос с батей и бабушкой.
Я уже рассказывал, что не люблю алкоголь
за то, что он делает с людьми. Несложно
сложить два и два, чтобы понять, что батя
и алкоголь — это тоже тема для рассказа.

     Наш детский
сад перевели в новое здание. На другой
конец города. Наверное, два года меня
водили туда. Сад специальный, для
очкариков, поэтому выбирать что-то ближе
к дому не предполагалось. И вот, каждый
будний день на другой конец города и
обратно я катался с батей на самосвале.
Праздник каждый день! И кто на этом
празднике конферансье ? Конечно, он,
отец.

     Да и вообще
он всемогущ, всезнающ и всеумеющ. Когда
в группе сломалась игрушечная машинка
на батарейках и воспитатель спросила,
кто может её починить, я был уверен, что
мой папа справится. Не было предела
гордости, когда вечером я вёз домой из
сада эту игрушку. А планов-то сколько
было: он быстренько её починит, а я ей
наиграюсь досыта. Ведь в группе она была
в статусе «особо охраняемого вида», ей
можно было только любоваться. И ума не
приложу, кто и как умудрился её сломать.
В моих планах был только один маленький
недочёт. Я не знал, что батя — не бог.
Машинку он как-то изладил. Супер-клея
тогда не было, были Момент, изолента,
лейкопластырь, паяльник и помощь небожьей
матери. Но поиграть мне не удалось, и
батя был крепко недоволен тем, как я
организовал его досуг.

     Потом началась
школа. Это уже рядом, туда я ходил сам.
Но вечерами всё ещё ждал его с работы.
В прихожей стояла тумба, куда убирали
стиральную машину, рядом с ней, под радио
на стене — стул. Под этим стулом я
«прятался» с заведённым паровозиком в
потном кулаке. Когда он входил, я выпускал
ему навстречу паровозик, а потом бежал
сам. Обнять, прижаться, вдохнуть запах
…

     Места под
стулом становилось всё меньше, паровозик
канул в Лету, и я уже просто выходил ему
навстречу, с чем-то вроде «привет, как
дела?». Щенячий восторг закончился. Но
всё равно он был самым лучшим.

     Потом он стал
приходить домой крепко пьяным. Не часто.
Зимой, когда дороги не строили и машины
стояли на ремонте, и все водители ходили
вокруг них, в ожидании запчастей, а
иногда просто собирались в раздевалке,
и выпивали. Он сидел в прихожей в
полубессознательном состоянии, мычал
невнятно. Помню, что подошёл к нему, как
всегда, он спросил ватным языком, что я
делал сегодня, я ответил, что читал новую
книгу, которую недавно выпросил у него.
Он спросил, нравится ли она мне, я ответил,
что конечно, очень интересно. Тогда он
сказал: вот вырастешь, будет у тебя сын,
спросит, что бы почитать, а ты ему
посоветуешь эту книгу. И всё это в облаке
отвратительного перегара, неразборчиво,
с висящей головой… Тогда, наверное, и
поселилась во мне эта змея.

     Бабушка орала
на него в такие дни, а я потом пытался
его защитить, оправдать. Моим аргументом
было то, что он, вероятно, переживает в
душе развод. Ведь не может же не быть
веской причины для такого вот оскотинивания
у такого хорошего человека, как мой
папа!

     Время шло
дальше. Тогда у нас была традиция: по
выходным были гости. То мы, то у нас. А
гости — это застолье. А застолье — это
лимонад для детей и алкоголь для взрослых.
И однажды в гостях батя перепил. Его
уложили в другой комнате, он отрубился.
Мне посоветовали приглядывать за ним,
вдруг его начнёт тошнить. И в этот раз
я понял, что вот это тело на кровати —
не мой отец. Это какое-то другое существо.
Нечто, вселившееся в моего папу. Не он.

     Время не
устаёт, оно всё идёт и идёт. Я повзрослел,
жил своей жизнью, искал любовь, работал
А батя вышел на пенсию. И ему стало
совершенно нечем занять себя. И Нечто
вселилось надолго. Я видел мычащее тело.
Я пытался с ним говорить, но тело было
плохо вменяемо. Я пытался за ним ухаживать,
заставлять есть, заставлять не пить, но
тело сопротивлялось, телу было хорошо
в сером тумане и оно не понимало, зачем
я поднимаю шум, зачем тяну его наружу.
Туман был всё гуще, тело — всё
бессознательней. И я его возненавидел.
Я орал на него, отвешивал оплеухи, тащил
в ванную, чтобы смыть нечистоты и чтобы
вода привела его в сознание. Я боялся
идти домой с работы, потому что ожидал
увидеть там труп. Я, если не был занят
чем-то, мог думать только об этом. Я
худел, чернел, замыкался в себе. Однажды
в таком состоянии я принёс в библиотеку
просроченную книгу. Сказал, что готов
заплатить штраф. Библиотекарь посмотрела
на меня и сказала: не надо, это ведь не
по вашей вине.

     Эта страшная
сказка стала повторяться. Постепенно
я дошёл до вызова нарколога на дом. Потом
эти ребята сказали: возраст уже не тот,
не будем браться, везите в стационар.
После первого стационарного «лечения»
запоев не было довольно долго, после
второго — ещё дольше. Но всё когда-нибудь
кончается. И на этой  неделе я опять
услышал в трубке пьяный голос. И покой
исчез, вспомнилось всё плохое, мысли
встали на знакомые рельсы. И на второй
день, и на третий. На четвёртый я пришёл
к нему, вместо того, чтобы идти на работу,
и как будто и не было этих лет. Те же
декорации, те же действующие лица. Те
же позы, те же речи. Но есть один нюанс.
Нет желания ехать в клинику. Ведь там
ему делают только хуже. Он уходит оттуда
измученным, разбитым, врачи-убийцы
кругом. Каким он там оказывается, он,
разумеется, не помнит. А без желания в
клинику не берут. После полуторачасового
интерактивного спектакля я ушёл восвояси,
сказав, что я к нему больше не ходок.
Нервная система истощена, воля ниже
плинтуса. В пятницу вечером голос в
трубке был осознанным, и я решил, что в
выходные я дам себе немного расслабиться.
До понедельника не буду звонить,
постараюсь не думать. Так и самому не
далеко до стационара. Только не
наркологического.

     Я видел в
посте про арбузы в комментариях мысль
о том, что алкоголь ни при чём, что есть
просто люди, которые не умеют пить.
Возможно ты прав, брат. Но я видел и вижу
слишком много противоречащих тебе
примеров. Возможно, ты сам думаешь, что
«умеешь». Дай бог, чтобы так и было. Но
мой опыт говорит мне, что ты попал.
Надеюсь, мне хватит ума не попасть самому
на этот крючок, но кто знает, куда выведет
кривая жизни?

     Морали не
будет, выводы каждый сделает для себя
сам. Они будут разными. Я не в силах на
них повлиять. Каждый мыслит по -своему.
Каждый учится на своих ошибках лучше,
чем на чужих.