Она подоткнула маленькое одеяльце маленького Никиты, чтобы ему не было
холодно, прошла на кухню, поставила чайник и снова села на табуретку у
окна, выходящем к подъезду. Было раннее утро, маленькая стрелка часов
почти нагнала цифру «5», а его еще не было. Она ждала его, не смотря ни
на что. Ждала, даже зная, что ее ожидает после того, как он пересечет
порог их съемной квартиры. С ее лица и тела еще не сошли следы последних
побоев, казалось, соль стала неотъемлемой частью ее глаз, а бессонные
ночи – нормой. Она во всем винила себя, считая, что именно она, именно
женщина должна была хранить тепло семейного очага, подбрасывать дров в
этот день ото дня угасающий костер, найти способы воздействовать на
мужа, чтобы он не пил, не спивался, черт возьми. Если бы она работала,
то ему бы не пришлось вкалывать день и ночь, он бы не начал пить, но
вместо этого она сидела с ребенком, а до этого вынашивала его. Может они
поспешили с ребенком? Стоило ли это маленькое существо всех этих
страданий, разбитых надежд и много раз разбитого любимыми руками лица?
Стоило взглянуть на этот спящий комочек, как вопросы улетучивались. Она
любила Никиту. Больше жизни. Ей было одиноко, она постоянно
разговаривала с ним, хоть он и не отвечал, ей хватало того, что он, по
крайней мере, слышал то, что она говорила. Возможно, именно он не дал ей
сорваться, может ради него она терпела все это – я не знаю. Но
дальнейшая её жизнь была посвящена целиком и полностью Никите.
    В
дверь позвонили. Будто камень с сердца. Волнение ушло, она была рада,
что он дошел домой в целости и сохранности, но на место волнению пришел
страх. Пока она бежала к двери, длинный звонок сменился нетерпеливыми
короткими. Он стоял на пороге, как всегда пьяный, как всегда красный, с
красными глазами, в грязной одежде. Войдя он начал говорить что-то
нечленораздельное, а дальше… а дальше – как всегда. Крики. Истерика.
Слезы. Ее мольбы не бить. Его обвинения в изменах. Вопросы в никуда.
Ответы ни о чем. Плачь Никиты. Его руки, что когда-то нежно гладили ее
лицо, на этот раз обрушивали на него сокрушительные удары. После
очередного из них у нее хрустнула переносица и пошла кровь и лишь увидев
ее он остановился, свалился в одежде на кровать и захрапел.
   
Валяясь на полу не в силах встать, она думала лишь об одном: хорошо, что
Никита не понимает. Хорошо, что еще ребенок. Она любила Никиту
безмерно, любила и мужа, каким бы он не был. За все светлые дни, что он
ей подарил, за радость любить и чувствовать себя любимой, хоть и в
течение непродолжительного времени. Любила их. В этом мире она
ненавидела только себя, ненавидела так, что не желала жить и, право,
убила бы себя. Но нужно было жить. Ради Никиты.
    Когда Никита
подрос, она отвела его в детский сад, в ясельную группу, она не хотела,
чтобы Никита, как мама, был одинок, замкнут. Хотела, чтобы он
почувствовал себя в обществе. Была мысль отвести его в детский дом, а
самой прыгнуть с какой-нибудь высокой крыши, но своего детдомовского
детства она никому не желал, тем более родному сыну. Никиту не хотели
брать в ясли, так как даже для ясельной группы он был еще маленький.
Поговорив с ней, завуч решила помочь бедной девушке, предложила ей
поработать няней в ясельной группе, заодно она могла бы сама следить за
Никитой и зарабатывать какие-то копейки на их скудную жизнь. Она
согласилась. Это были совсем небольшие деньги, которых даже не хватило
бы на оплату съемного жилья. Но этих денег должно было хватить на их
пропитание и гвоздики, которые она каждые выходные относила на могилу
мужа, которого не стало месяц назад. Спился. Никите было около двух лет.
Хорошо, что был ребенком.