Знаете ли вы, чем так знаменит мост в Сан-Франциско? Ответ,
возможно, вас шокирует, хотя не исключаю, что для многих это будет не новость:
количеством самоубийств на нём. Да-да, именно так. Вы можете ещё также сказать,
что знаменит он своим блеском, триумфом, красотой, в конце концов; но для меня
он интересен лишь первым фактором, а именно: количеством самоубийств на нём.
Позвольте мне начать свою повесть, исторгнутую страждущей душой… Если, конечно,
первый абзац этой повести не слишком вас отпугнул.
Итак, позвольте мне начать с описания этого моста. Он
называется «Золотые ворота», имеет протяжённость 1970 метров, то есть 4935 моих
шагов. Да, я высчитал их, когда как-то ночью решил прогуляться по нему. Далеко
не первую ночь коротаю я на этом мосту, смотря на тихую воду залива, такую
чарующую, манящую… Я вглядываюсь в неё, вспоминая в такие, как сегодняшняя,
бессонные ночи свою жизнь, о которой и хочу вам рассказать, прежде чем…
Я решился. Выхода у меня больше нет, и всё тут. Шеф-повар –
хорошо, конечно. Но может быть лучше, а это, хочу вам сказать, плохо –
существовать и знать, что можешь жить, и притом жить лучше. Отец мой владеет
хорошим бизнесом и согласен передать его мне, но только после того, как я
женюсь. Унижаться, умолять отца я не хочу и не буду; я за всю жизнь ни разу не пресмыкался
ни перед кем, хотя работа с клиентами может склонить к этому. А жениться я не
могу…
Хватит ходить вокруг да около. Надо, наверное, объясниться.
Считайте это моей исповедью, раскаяньем… историей сложной человеческой судьбы?
Или историей любви из категории «неземная и вечная»? Вам судить.
Детство и юность мои прошли во Франции, в тихом городке Л,
который находится севернее Парижа. Отец трудился в конторе, а мама воспитывала
меня и мою сестру Жаннет. Я был очень привязан к Жаннет, хотя она была старше
на десять лет и обожала воспитывать и поучать меня.
Шли годы. Мы жили небедно, обыкновенная французская семья
провинциального городка. Но потом дела отца пошли в гору. Когда мне было
семнадцать, он уже владел несколькими небольшими гостиницами вблизи Парижа. Он
часто говорил дома: «Вы с Жаннет взрослеете, Филипп, а я старею. Вот
обзаведётесь семьёй, весь бизнес отдам, будете для любимых хлеб зарабатывать. И
никогда, никогда ни от кого не зависеть!» Это звучало в полушутливой форме, и
мы с сестрой не особенно внимали. Хотя ей было уже 27, она не была замужем. Мы
не знаем, что было тому причиной, и, верно, никогда уже не узнаем.
А я хотел независимости. Поэтому в девятнадцать, окончив кулинарный колледж, я
отправился искать, что называется, счастья по свету.
Я работал в Париже в одном престижном ресторане поваром.
Сейчас я думаю, что попал туда благодаря отцу, но в то время эта работа
окрылила меня – получить место в таком ресторане было неслыханном везением для
новичка. Была там одна симпатичная официантка. Её звали Клодией, и весь
ресторан обращался к ней кратко: «Кло!» Она была чудесна, просто чудесна. На
лице её никто никогда не видел хмурого выражения, в голосе не было никогда
укора. Её голубые глаза всегда искрились добротой и лаской.
Но однажды я застал её плачущей. Это случилось в конце смены, когда почти все
сотрудники уже собирались уходить.
Она плакала в каморке, где мы храним картофель, в полной
темноте. Я зашёл туда, чтобы приготовить гарнир к утке для последнего
запоздалого посетителя. Увидев плачущей девушку, которая вообще никогда не
грустила, я впал в оцепенение. А потом обнял, и её слёзы пропитали мою рубашку
насквозь. Про посетителя я, конечно, забыл, тем более, Кло сильно нравилась
мне. Я молча обнимал её, не спрашивая ни о чём; мы стояли в тёмной кладовке.
Потом она сказала «спасибо» и упорхнула. А клиент за медлительность оставил
меня без чаевых.
На следующий день Кло подошла ко мне сама. «Так глупо
получилось вчера», - протянула она. Я не знал, что говорить. «Но спасибо, - продолжила
она. – Накопилось…» Я осмелился предложить: «Приходи так. Будем вместе
плакать». Это, видимо, показалось ей чрезвычайно забавным. Она звонко
засмеялась и упорхнула. А потом Кло снова пришла ко мне как-то, в конце смены.
«Плакать пойдём?» - краснея, спросила она, словно сама смущалась от таких
странных предложений. Я ответил, что
плакать лучше в красивом месте и пригласил в ресторан. На это ушла добрая
половина моей зарплаты, но это было неважно. Так начался наш роман.
Родителям Кло понравилась. Добродушная, весёлая, хрупкая,
как крыло бабочки, она нравилась почти всем.
Жениться мы не собирались. Я хотел посмотреть мир, поездить
по свету. Мы снимали квартирку в Париже, и это был наш личный мирок. Первая
наша совместная поездка была в Швейцарию. И я, и Кло остались без ума от этой
страны. А потом мне выпал шанс там работать, уже шеф-поваром. Кло, к сожалению,
я взять с собой не мог. «Езжай, - говорила она, смахивая случайную слезу. –
Тебе повезло. Ты будешь приезжать ко мне, а я к тебе». Три года я разрывался
между работой и любимой, между Швейцарией и Францией. А потом погасло солнце,
исчез кислород из воздуха, пропала вода на планете: Кло полюбила другого.
Сейчас, анализируя ситуацию, я понимаю, что в этом есть и
моя вина: ей хотелось какой-то стабильности, счастья. А не месяцев ожидания
моего прилёта на пару недель…
Но тогда я был в бешенстве, ярость была моим новым солнцем, гнев заменил
кислород. Клодия рыдала и просила прощения, а я в остервенении кричал, что
больше мы не увидимся, пусть она убирается к новому другу, что ноги моей не
будет больше в Париже. И я получил швейцарское гражданство, остался жить там.
Маму сильно подкосил наш разрыв с Кло, отец был зол и на меня, и на Клодию.
Лишь Жаннет не упрекала меня ни в чём.
Несколько лет я работал, не замечая жизни вокруг. Мимолётные
романы длились максимум месяц. А потом в гостиницу, где я работал в ресторане,
приехали очень странные и тем не менее милые постояльцы.
Это были русские. Рыжая девчонка с огромными карими глазами,
прятавшимися за линзами очков, сразу
заразила весь отель оптимизмом и жизнелюбием; нельзя было не улыбаться при виде
её; если вы могли сохранять мрачное состояние духа в её присутствии, это уже
диагноз хронического пессимизма. Её мать и, видимо, подруга матери были
своеобразным стоп-краном для этой кареглазки, противовесом. Они приехали с ней
вместе и, за столом всегда разговаривали о достопримечательностях, которые
«непременно надо посетить», и национальных блюдах Швейцарии, политической
системе и менталитете.
Пожалуй, никогда ещё не продумывал я блюда с таким вдохновением и энтузиазмом,
как во время их посещений. Эта улыбка златовласки одаривала меня оптимизмом,
воодушевляя на подвиги.
Где-то на третий день я застал рыженькую одну. Она сидела около ресепшена и
читала «Призрака Оперы» на французском языке.
- Прелестная книга, - заметил я по-французски, проходя.
Взмахом головы она убрала с лица медные волосы и посмотрела
на меня.
- Обожаю её, - улыбнулась девочка.
- Бедный Эрик, - процитировал я, чтобы поддержать разговор.
- Мне даже его жалко немного, хотя Леру Гастон и называет
его монстром.
У стойки ресепшена никого не было, и я сел на соседнее к ней
кресло; мне надо было дождаться секретарши.
- Как тебя зовут? Надолго приехали? – стандартные вопросы,
которые я задавал многим постояльцам.
- Мария, - звонко ответила девушка. – Через три дня уже
уезжаем, - сожалением протянула она.
Дальше шёл дежурный разговор о Швейцарии, достопримечательностях.
Уровень владения языком у Марии был очень хороший, так что говорили мы почти
свободно. А потом пришла секретарша, я узнал всё, что хотел, и ушёл обратно на
кухню. В тот день я впервые почувствовал, как плавится стальная льдина,
оставленная Кло в моей груди.
Я хорошо помню все события тех дней, поэтому они, пожалуй,
займут большую часть моего повествования и будут подробнее и ярче, чем рассказ
о Клодии. Каждый раз, когда лечу куда-то на самолёте или не могу уснуть, я
вспоминаю те дни; нежный образ Марии встаёт перед глазами чётко; события
выстраивают хронологические цепи, сковавшие меня так надолго и крепко.
Вечером того же дня ко мне пришёл хозяин гостиницы, мистер
К., самый, наверное, хваткий и ироничный из всех англичан, которых я знаю. Если
был намёк на какое-то дело, приносящее доход, он всегда хватался за этот намёк
и претворял в жизнь. За работниками следил строго, и никто никогда не пытался
его обмануть или скрыть от него что-то ввиду полной бесполезности данной затеи.
Но ко мне К., видимо, испытывал какие-то особые чувства, часто советовался со
мной. Возможно, это было оттого, что я работал в его отеле уже шесть лет, а
может, были и другие причины; но это неважно. Так вот, в тот день он пришёл ко
мне в сильном волнении, и я, хотя и прилично знал английский, вслушивался в его
речь изо всех сил, чтобы понять суть: он сильно нервничал, и от этого
предложения срывались, интонация взмывала вверх, К. сильно сгладывал окончания
слов. Но всё же я сумел понять, что за беда произошла. Оказывается, семья Марии
хотела посетить Шильонский замок и окрестности, а русскоязычный гид сильно
заболел, видимо, подхватив какой-то вирус. Деньги за экскурсию были заплачены,
и подруга мамы Марии, Валерия, уже успела устроить скандал по этому поводу. К.
предлагал мне провести экскурсию совместно с Марией. Я должен был довезти их до
замка, рассказать о нём, а Мария переводила бы мои слова на русский язык. За
данное мероприятие мне была обещана хорошая премия. Но даже не это сподвигло
меня согласиться; что-то притягивало меня в Марии, хотелось лучше её узнать.
Словом, всю ночь я провёл за чтением брошюр и статей о Шильонском замке.
С утра эти неугомонные постояльцы уже ждали меня перед
машиной, на которой мы обычно возим туристов на экскурсии. У Валерии вид был
слегка рассерженный, мать Марии, как я позже узнал, Анастасия Григорьевна
(русское обращение), радовалась жизни. Моя же будущая помощница явно
нервничала. Мария ходила взад-вперёд перед крыльцом гостиницы, теребя
серебряное колечко на указательном пальце.
- Bon matin!
– сказал я как можно мягче. Плечи Марии вздрогнули при звуке моего голоса, и
она, нервно улыбаясь, ответила по-русски.
М-да, так далеко мы не уйдём, решил я. А хозяин премию
обещал! Отрабатывать надо! В общем, я решил блестяще провести экскурсию, каких
бы трудов мне это не стоило.
По дороге в замок я пытался разговорить Марию, и это даже
мне удалось. В глаза её вернулся оптимизм, смех перестал быть нервным, ушла
бледность с лица.
С заданием мы справились блестяще, могу сказать это без
прикрас. Мария понимала меня с полуслова и исправно переводила мою речь спутникам.
Валерия к концу экскурсии слушала меня с открытым ртом.
На обратном пути мы снова много разговаривали с Марией. Она
много смеялась, и чистый ручеёк света звенел в машине, переливаясь и журча. В
ресторан они пошли после смены, фактически, были последними клиентами. Когда
они окончили трапезу, я подсел к ним за столик, и мы разговаривали. Мария снова
была переводчиком.
В одиннадцать они ушли, и я, автоматически проверяя глазами
стол, увидел оставленное Марией колечко. Я взял тёплый метал в руки и решил
завтра же вернуть украшение владелице.
А пока что я хотел курить. Мысли в моей голове могли быть
вытравлены лишь едким дымом, застилающим организм. Я вышел на улицу, прямо в
рубашке, не одевая ни куртку, ни ещё что-либо сверху. От мыслей бросало в жар.
Я не мог не думать об этой шестнадцатилетней девушке.
Любуясь на причудливые узоры дыма, я размышлял, что же за
чувства у меня к Марие. В её чудесный позитив, заливистый смех, искренние
улыбки был влюблён весь отель. А я? Образ Марии преследовал меня в течение
нескольких дней. Ау, напоминал я себе, она младше на тринадцать лет! А потом
успокаивал сам себя: «Два дня, и она уедет. И всё забудется». Только вот отъезд
её мне был не в утешение.
От таких мыслей меня оторвал бодрый голосок:
- Excusez moi!
Это была Мария.
- Я колечко забыла у вас в ресторане, - отчаянно краснея и
не поднимая глаз, на быстром французском произнесла она. – Вы не видели…?
Я молча одел ей кольцо на тонкий ледяной палец.
- Спасибо, а то я вечно всё теряю… - смущённо протянула она,
не поднимая глаз и не убирая руки.
Прежде чем подумал, что я делаю, я поцеловал кончики её
пальцев. Да, как в какой-нибудь старинной любовной драме. Мария задержала
дыхание, подняла, наконец, свои огромные карие глаза, и, быстро прошептав «Bonne nuit», вбежала по ступенькам
в отель.
- У тебя очень хороший французский, - негромко сказал я в
ночь. Но Мария, кажется, услышала.
А на следующий день всё было стабильно, спокойно, словно и
не случилась эта вечерняя сцена, так тронувшая стальную льдину в моей груди и
превратившая её в настоящее человеческое сердце, способное вновь любить.
Приветливо улыбаясь мне и официантам, Мария сказала, что это
их последний ужин в отеле. Завтра они будут осматривать Женеву, а потом полетят
домой, в Москву.
Я твёрдо решил, что этот ужин должен запомниться Марие. Кажется, тогда достигла
апогея моя кулинарная карьера; вряд ли я приготовлю что-то лучшее, чем блюда
тем вечером.
Я никогда не любил прощаний. Но семья Марии долго, минут
десять, выговаривала мне благодарности, и всё это облачала в шали французского
языка моя юная переводчица. И вот закончились речи, благодарности, надуманные
слёзы Анастасии Григорьевны. Крепко пожав всем руки, я пошёл на кухню. Я не
хотел смотреть, как они уходят.
Я стоял, облокотившись спиной о стену и невидящим взглядом
пронзая пространство. Вдруг послышались неуверенные шаги на пороге кухни, и
голос:
- Я не помешала? – робко спросила Мария. – Я просто хотела
сказать... спасибо, - последнее слово она произнесла по-русски.
- Не за что, - я пожал плечами со всем равнодушием, на
которое был способен.
- Есть, - шепнула она, краснея. – Вы не любите долгих
прощаний?
- Я вообще не люблю прощания, - чистосердечно признался я.
- Мы просто привязались к вам, Филипп… И мы… Я не могла
уйти, не зайдя… До свидания, в общем. Мы же, надеюсь, приедем сюда ещё раз.
Надеюсь…
Есть такие глупости, совершая которые, жалеешь всю жизнь и
мечтаешь вернуться в прошлое и всё изменить. А есть такие, после которых
понимаешь: даже если вам дадут шанс всё изменить, вы поступите точно так же! И
последняя категория глупостей часто переходит в разряд лучших моментов в жизни.
Поэтому я никогда не жалел о последующих действиях.
- Вы очень красивая, Мария, - просто сказал я. – И мы тоже
очень к тебе привязались. А я… Можно вас поцеловать?
Мария кивнула, словно это не напоминало всё сцену из театра
абсурда. Ну или из слишком слезливого фильма.
Я коснулся её губ своими, на мгновение задержался, а потом
отпрянул.
- Спасибо, - сказал я. Глупо, ну а что тут ещё скажешь?
Тринадцать лет разницы.
Она подарила мне такую свою редкую печально-тихую улыбку,
медленно развернулась и пошла к выходу. Возможно, это была игра стекла и света,
а возможно, я увидел слезинку за стёклами очков.
Больше я не видел Марии; они выехали рано следующим утром. Я
снова погрузился в работу, но прежнего удовольствия от неё не испытывал. С
женщинами имел контакты сугубо деловые. Об этой истории с Марией знала только
Жаннет. Она сказала мне, что я «непроходимо тупил, и возраст не главное», и
даже хотела найти Марию. Но я-то понимал, что всё бесполезно.
А потом у Жаннет оказались серьёзные проблемы. Она работала
в полиции, расследовала одно дело о маньяке. На задержании Жаннет пришлось
применять оружие. Роковое стечение обстоятельств – убит и маньяк, и невинный
человек. Жаннет навсегда уволили из полиции. Обычно решительная, твёрдая, на
этот раз она не смогла взять себя в руки. Загубленная невинная жизнь тяготила
Жаннет; разорвав все контакты с семьёй, она уехала жить в Голландию по
поддельному паспорту. Никому больше не приходило от неё писем, никто не слышал
больше о ней. Лишь как-то я узнал от знакомых, что она ушла в монастырь. Но
информация эта была не очень правдоподобна.
Фактически, мы лишились Жаннет. Это стало большим ударом для
всей нашей семьи.
Пребывание в Европе давило на меня. С родителями во Франции
я не мог жить: слишком частыми стали у нас споры с отцом и матерью. Я решил
податься в Америку, страну гламура и лёгкой жизни. Теперь я живу и работаю в
Сан-Франциско. И часто, очень часто прихожу на этот мост.
Зачем я живу? Этот вопрос задают многие люди, оставаясь
наедине со своими мыслями. Образ Марии повсюду преследует меня. Серьёзных
отношений я больше не заводил. Работа моя перестала меня привлекать, а
переучиваться на кого-то другого в 32… Единственным другом для меня всегда была
Жаннет. Теперь мне некому излить свою печаль. Я излил её вам. Как вам история
моей души?
Вы можете считать меня слабым. Или эгоистом, да, пожалуй,
назовите меня эгоистом, такое уж это красивое слово. Вы же меня осудите? Да я
сам себя осуждаю. Из-за одной Марии ли я решил совершить это сегодня ночью? Или
тут играют роль много факторов?
Точная моя копия в чёрной воде. Тёмно-русые волосы, слегка
насмешливое выражение лица… Ну что же? Да, я решился. Я делаю вдох, закрываю
глаза. Появляется облик Марии… Шестнадцатилетняя, юная барышня… Точка. Я делаю
вдох… Вода, прими меня. Вдох.
Ледяная вода. Чёрное, затягивающее марево. Где-то наверху
остаются круги света. Я не хочу их видеть, закрываю глаза. Мария…
Я очнулся на чём-то жёстком. Зараза… Горло саднило. Образы
перед глазами расплывались. Где я?
Склонённое надо мной лицо врача. Отлично. Я то ли в
больнице, то ли на скорой.
- Как вы себя чувствуете? – спросила врач на не совсем
чётком английском. Говорила она слегка пренебрежительно, как и следует,
впрочем, разговаривать с самоубийцами. Особенно такими несостоявшимися, как я.
- Бывало лучше, - хрипло ответил я. Мерзкое ощущение воды в
носоглотке раздражало.
- Ваше имя? – бесстрастно спросила врач.
Мы находились в стоящей скорой. Рядом сидела ещё одна
медсестра.
- Филипп Дюморье.
Лицо врача изобразило удивление. Она что-то шепнула
медсестре, и та, понимающе кивнув, покинула нас.
- Я думаю, госпитализация не требуется, не так ли? - перешла врач на французский. Боже! Это картавое «р» полностью привело меня
в чувство: такое же слегка английское произношение было у Марии.
- Согласен. Когда я смогу уйти? – единственное, что я хотел,
это убраться в своё одинокое жилище и остаться там наедине со своими мыслями,
подальше от проницательных карих глаз доктора.
- Ответьте на пару моих вопросов и оплатите вызов скорой.
Итак, это был намеренный суицид или несчастный случай?
Суицид. Отвратительное, мерзкое слово. Однако такая тьма и
мерзость – вот всё, что ждёт меня в остатке жизни.
- Несчастный случай, - вру не моргнув глазом. – Смотрел на
воду, закружилась голова. Давление, знаете ли, мучает.
Врач, судя по её виду, не верила ни одному моему слову.
- Ваш возраст?
- Тридцать пять лет.
Следующий вопрос, заданный несменённым тоном, меня ошеломил:
- Вы работали в отеле «Алечрезорт» шесть лет назад?
- Откуда вы знаете?
- Я же Вас всегда помнила, - тихо протянула врач и устало
опустилась на сидение скорой, понурив голову и сложив руки на коленях, как
прилежная школьница.
Безумная догадка пронзила мозг. Неужто это была Мария? Через
столько лет, прожитых в слепом безумном отчаянии, мы смогли увидеться?! А не
вытащи меня охранники из воды, я мог бы похоронить вместе с собой безумные
мечты!
Я встал, медленно подошёл к ней, опустился на корточки и
заглянул в лицо. Те же ореховые глаза, только очков нет; рыжие волосы аккуратно
собраны в пучок и убраны назад; по пухленьким щекам текут слёзы.
- Зачем вы хотели?.. А если бы…? – сломанным голосом,
содержащим бесчисленное количество упрёков, начала она.
Сказать было нечего. Дрянь сделать хотел, сам понимаю.
- А ты без очков, - начинаю я.
- Да, линзы ношу.
- Замужем?
- Нет.
И всё это мы говорим не то. Ну совсем, совсем не то! Я не
могу заставить себя сказать главного, того, что носил в сердце все эти годы.
Беру её за ледяную руку.
- А помните, я колечко в ресторане забыла? А вы нашли…
- Помню. Всё помню.
- И я.
- Знаешь, я полюбил тебя тогда.
Мария смущённо молчит.
- И любил все эти годы.
- После всех этих шести лет разлуки? – шепчет Мария.
- Всегда.
И точка. Сказал. И мир не рухнул, и звёзды не потухли, и
Мария руки не отнимает.
- Вы хоть понимаете, что бы произошло, если бы вы ушли на
дно?.. Надо всегда бороться!
- Теперь понимаю.
И она бросается ко мне на шею. Обнимаю, так, чтобы никогда
больше не отпускать. Потому что на мою улицу после проливного, обжигающего
льдом дождя пришло ласковое солнце с карими глазами. Моя Мария.
