В открытую форточку не торопясь просачивается холод и тишина засыпающего бульвара. Последние троллейбусы, изредка устало гудя, плетутся в депо, чтобы отключиться и спать до самого утра. 

   Я стою, опершись руками на подоконник, и провожаю их чуть расширенными зрачками до перекрёстка, где светофор мигает жёлтым почти в такт ударам где-то между моих рёбер.

   Спички не хотят гореть из-за сквозняка от открытой кем-то двери, я закуриваю с третьей или пятой попытки. Не холодно, но мои руки дрожат. заметно. Никто не задаёт вопросов, будто все всё знают, не зная совершенно ничего.

   Я закрываю глаза и выдыхаю струйки дыма в густеющую черноту за окном. Мне слишком тесно внутри своей черепной коробки, я растекаюсь, заполняю собой пространство чужой кухни, так же, как портвейн заполняет мой стакан.

   На какие-то мгновения я будто выпадаю из всего, что меня окружает, не слышу разговоров и не вижу лиц, только чувствую прохладу стекла в руке и на губах, которая сменяется приторным, пробивающим до мурашек теплом после каждого глотка.

   Потом возвращаюсь. Пою грустные песни и танцую босиком на разбросанных по полу газетах. смеюсь и придумываю со всеми чудесное завтра, но тут же забываю, теряясь будто во всех своих мыслях сразу, но неизменно возвращаясь к одной единственной.

   Она сводит меня с ума, дробясь на режущие сознание осколки догадок и предположений. Но она же заставляет потеплее закутаться в плед и всё-таки уснуть, погасив везде свет, ведь в форточку, уже закрытую, совсем скоро постучится новый день.