я не писал три месяца - и вот:
февраль,
подъезд,
сырая сигарета.
и по дороге, на которой лед
блестит под золотой иглой рассвета,

шагает страшный год - так караван
слонов ломает черепахе панцирь.
три месяца я прятался в диван,
пытаясь во всем этом разобраться.

волнение, сомнения, метель
засасывает город, как воронка.
я точно понял: зрелость - это дверь,
закрывшаяся в комнату ребенка.

я понял, что все пишут об одном -
одни ответы, разные вопросы.
я понял то, что знал уже давно: 
зима - это хроническая осень.

вся жизнь есть воспитание души,
а старость - это черновик для смерти.
так в лабиринтах облачных вершин
над городом гудит холодный ветер -

как вопль одинокого кита,
ради свободы бросившего стаю.
я много чувствовал 
и мало понимал, 
а в это время люди просыпались.

застыли в окнах тени мокрых снов,
и дым плывет, как пьяная невеста.
букеты электрических цветов
вдруг вспыхнули 
на утренних подъездах.

весь город за ночь будто похудел - 
луч солнца обнажил скелет котельной.
на пыль ушедших дней,
на соль,
на мел
шагнули тени теплых привидений. 

забыв о том, как были всех сильней -
людей,
атлантов,
северного ветра,
богов, супергероев, дикарей, 
они идут по лезвию рассвета.

я выкурил три пачки, и теперь
слова как дым из легких прут наружу.
внизу в подъезде прогремела дверь:
поскальзываясь на блестящих лужах,
бежит ребенок - бледный и седой -
сливаясь с остывающей толпой.

андрей орловский