Сказка-рассказ, в сущности не только об экологии

Я даже не помню

Хотя всегда любила Муравейник, как одно из своих мест 

Когда-то давно, или не очень, но в достаточно давнее время, которым я мог бы назвать своим девством, я жил в огромном доме. Там было множество комнат, и в каждой комнате был создан маленький мир: порой скучный и неинтересный, порой загадочный и влекущий. Я бегал по коридорам этого огромного здания, обнюхивал каждый угол и вслушивался в любой посторонний звук. Люди, жившие по соседству, меня любили, они улыбались мне, а я прятал глаза не в силах посмотреть им в лицо. Я помню хмурого хромого старика с тяжелой металлической тростью, у него были длинные грязные усы, они путались и вертелись, когда он говорил. Мне казалось, что это миллионы маленьких назойливых червячков, которые выползают прямо из его кожи, поэтому, когда он говорил, я смотрел в окно на огромные мусорные баки, на каменную потрескавшуюся плитку, на стены, когда-то старательно выбеленные, но уже давно забывшие свой первоначальный цвет. Я разглядывал огромные кучи гниющих газет, которые он хранил в своей комнате, прожигал взглядом чашку со стершимся рисунком и отколотыми краями. Я старался охватить все, только бы не смотреть на этого старичка и его страшные усы, которые иногда снились мне. Наверное, по этой причине я совершенно не помню е...го лица, только усы, и те, стираются со временем из моей памяти.

Он смешно урчал и кряхтел, рассказывал мне про Гоголя и Пикассо, цитировал греческих философов, пел какие-то песни своим трескучим голосом и постоянно постукивал тростью, глядя в красное небо за заляпанным стеклом. Иногда он замолкал и тяжело вздыхал, вспоминая что-то о прежних временах. Когда он так делал, я не боялся задавать вопросы и даже смотрел на старичка, пока тот вновь не начинал говорить. Чаще всего я спрашивал о словах, которые слышал от женщины, с которой я жил. Он на секунду замирал, потом начинал покряхтывать и тяжело вздыхать, обычно он тянул: «Да…было время, такое… на каждом углу ведь!»- восклицал он и начинал пускаться в путаные объяснения, в которых часто отдавал место повествованию, совершенно не относившемуся к моему вопросу. Его частые: «А знаешь, как бывало…»; «Погоди, тут со мною вот что приключилось…»; «Вот ты сказал, я припоминаю, раз было…» - давали мне пищу для новых вопросов, которые иногда я так и не успевал задать. Я часто вспоминаю его, его усы-червяки, ржавую табуретку, на которой я сидел во время визитов к своему соседу. Его самого: такого важного и чуть напыщенного в пыльном костюме, то, как этот старичок сидел, опираясь одной рукой на скрипящий стол и теребя обрывок газеты, а другой лихорадочно сжимая трость. О скольком я не успел его спросить…

Потом он умер. Мы с Лидией долго стояли над сухой ямкой, в которой лежала его тяжелая трость, Лидия прошептала что-то вроде: «Ну, как-то так…», и мы с ней взялись за пыльные лопаты. Она ушла сразу, а я ещё долго стоял и смотрел на маленький холмик, он казался мне свежим и новым, с ним наш двор как то преобразился, в него вошел дух чего-то неизведанного, и непривычное искривление пространства для меня была удивительная вещь. Кажется, тогда я понял, что перемены не всегда бывают к лучшему.

Я не услышал вечернюю скрипку, только через пять минут после того, как она зазвучала я, что есть силы, кинулся в дом. В тот день Лидия напилась сильнее обычного, и на следующие сутки я отпаивал её водой и разными настойками.

Другая наша соседка была визгливой дамой, я бы не сказал, что она была старой, но и назвать её молоденькой не повернулся бы язык. Скорее, та женщина была пожилой теткой, все ещё воображающая себя привлекательной девушкой. В ней не было мудрости нашего соседа, о котором я уже рассказал, и у меня никогда не возникало чувство священного трепета, когда я смотрел на неё. Помню, выпученные огромные глаза, которые казалось, могут заплакать в любой момент. Огромные рот, походивший на красную рану, пудру на длинно носу и её вечные шляпки, которые она брала неизвестно где, и с нескрываемым удовольствием носила, подмигивая молодым обитателем дома мужского пола. Лидия морщилась, глядя на неё, и переходила на другую сторону коридора. Она называла это -спастись от деградации в культурном плане. Та женщина же, будто не замечала маневров моей опекунши и часто наведывалась к нам на чашечку гранки. Она цедила её сквозь желтые зубы и вещала о муках любви, которые испытывает по отношению к ней противоположный пол, Лидия щурилась и с каждым новым наплывом эмоций гости, повторяла: «Да что вы говорите?». Я обычно сидел тихо, пока тетка не начинала заводить волынку о подрастающем поколении и о любовных порывах молодости. Я отчаянно краснел под её воркование и под пристальным взглядом Лидии, не зная, куда себя деть я, слезал со стула и садился на пол, начиная белым мелом выводить на нем очередной свой «шедевр». Потом опекунша доставала бутылку «Амбреллы» и они с гостей выпивали по стаканчику. Потом по ещё одному. И ещё. Когда мне участок желтоватого камня подо мною превращался в идеально белый квадрат, а сами женщины уже потеряли счет «стаканчикам» наша соседка начинала петь. Они, эти абсолютно разные люди сидели почти в обнимку и сладко тянули страрые песни.

Дальше Лидия после бодрого начала обычно замолкала, отдавая дань великолепному голосу и слуху нашей соседки, та, сраженная нашим молчаливым вниманием продолжала, рассеянно улыбаясь чему-то своему:

Мы с опекуншей тихо повторяли после каждого куплета последнюю строчку и тихо вздыхали, синхронно и каждый по-своему. Я от непонятной грусти, она от тяжелого горя.

Гостья уходила, оставляя за собой осадок непонятной мне тогда лирической печали. Лидия, тихонько напевая мотив все той же песни, убиралась на столе. Я понимал, что она пускает соседку к нам только ради этого финального аккорда их натянутой беседы. Опекунша всегда тихонько плакала, яростно оттирая губную помаду от граненого стакана и убирая почти пустую бутылку «Амбреллы». Я ложился на пружинистую кровать и пытался вообразить себе дали, которая поет, облаченная в темно красные одежды. Я слезал с коня и садился на одно колено, почтительно приветствуя это непонятное создание. Мои темные лохмотья меркли перед цветом свежей крови. Потом я засыпал и мне снились синий буйвол и белый орел, они были непонятными размытыми пятнами, иногда ко мне приходила и форель. Золотым песком окутывала меня в моих снах, пока не появлялись серые противные черви, они обвивали  шею, в надежде лишить меня последнего глотка воздуха.

Я помню немногих из того дома который Лидия звала Муравейником. Она произносила это слово с такой гордостью, будто это было как минимум второе имя Белого Дома. Я не знал тогда, что это за дом такой. Но Лидия иногда говорила мне о том, что я важный как Белый Дом, это было немного смешно, но я невольно проникся безграничным уважением к этому «дядьке».