Мать скрипела чемоданом. Хлопотала за моей спиной, развешивая хрустящие рубашки в маленьком шкафу. Потом цокнула языком.

- Вешалок у них, как на покойников, - сказала она.

- Ага, - с матерью я соглашаюсь, потому что она всегда права. Она умеет доказывать, умеет убеждать. Да и не соглашаться с ней - себе дороже.

Когда я повернулся лицом, она стояла и постукивала пластмассой об руку.

- Сходи - скажи.

- Мам, к кому мне идти? – тяжело, грузно.

Она вздохнула и бросила рубашки на чемодан. Вышла из себя. Ведь дорогая была тяжелой, в самолете нам дали сырую рыбу и остывший чай, на улице моросил дождь, и колесики от сумок забрызгали ее любимые брюки, такси долго не приезжало. Прямо черная полоса.

Она быстро взяла что-то и ушла в ванную. Я отвернулся к окну.

Практически центр города, если бы мы прямо сейчас отправились гулять, то встретили бы кучу народа, не смотря на противную погоду. Прямо напротив меня желтый дом с белыми окнами, блестит сырой крышей, стекла чистые, словно невидимые.

Мать ушла вечером, когда уже стемнело. Она дала мне зубную щетку и сказала, чтобы я не засиживался допоздна. Вся такая размалеванная в воздушном платье и высоко подобранными волосами, стояла у зеркала в душистом облаке «Елисейских полей», мне показалось, что она помолодела лет на десять.

Я выключил свет и честно лег. На ум шла всякая ерунда вроде того: «как бы могло быть, если бы было не так». Я встал и снова подошел к окну. Оно меня притягивало, оно было огромным, уходящим в потолок и распирающимся в ширину, с крючковатым цветком в глиняном горшке.

Я снова впился глазами в желтый дом.

В светлом  квадрате, прямо напротив меня стояла девочка, наверное, моя ровесница. Она смотрела вниз, прижимая к уху телефон. Потом она залезла подоконник и стала ходить по нему туда-сюда, размахивая руками. До ужаса нелепая.

Следующий день был такой же серый, как и предыдущий, с такими же пятнами дождя на окнах и таким же дурным маминым настроением. Мать сидела на кровати, поджав под себя ноги, и звонила всем подряд.

- Да, Людочка, думаю, заскочу. Нет, а как же? Он у меня совсем плох, не терплю его. Порой кажется, что из ума выжил, сколупает с яблока кожицу и радуется, как дитя малое. Совсем плох. Да – да. Не ходит. А сами как? Как Иришка?

- … И я ему такая: «Будешь сам свои полы драить, старина». И тряпкой в нос, - она смеется, - так и ушла, по ушам дверью приложила.

Потом мать снова собирается, обещав, что завтра мы пойдем в кино. Я ее понимал, я не мешал ей отдыхать.

Вечером я снова гашу свет и подхожу к окну. Я жду полчаса, разглядывая противоположную стену в чужом окне, сканирую разноцветные квадраты на синих обоях, втайне надеясь, что придет, вот-вот.…  И она приходит. Да как! Вылезает откуда-то сбоку и принимается скакать по комнате. То подлетает ко мне, и подоконник отрезает ей ноги, то наоборот отдаляется, и я уже не вижу ее головы. Крутится, поднимает вверх руки, я почти уверен, что она поет. До ужаса нелепая.

Я запомнил только соленый попкорн и мужика на заднем ряду, который смеялся и матерился.

Она снова тут. Придвинула к окну неустойчивый мольберт и села, погрузившись в кисти. Я считал баночки краски на широком табурете.  Она рисовала долго, временами вставала и шастала по комнате, искала недостающие мысли, потом снова садилась, пачкать руки в гуаши.

Я не мог увидеть, что она нарисовала.

Девочка пришла не одна. С двумя трясучими подружками, по крайне мере я видел только двух, они до глубокой ночи ворочались, занимались чем-то, мне этого было не видно. Иногда в окне мелькал ее силуэт, она подпирала подбородок рукой и, кажется, хмурилась

Через день она вырезала огромные яркие цветы из бумаги и клеила их на стекла. Утром дождь кончился, и вышло неуверенное солнце.

Она мыла окна, перегнувшись через карнизы, ее ноги болтались в воздухе, но она, как будто не боялась. Словно обезьянка цеплялась пальцами за стекла, елозила тряпкой по рамам. Я видел, как прохожие поднимали головы или вовсе останавливались, глядя на эту акробатку.

Мама собирала чемоданы, складывала ни разу не ни одетые мною хрустящие рубашки и грустила. Потому что там, за несколькими часами полета ее ждала сиделка Рита с горячим ужином, которой не терпелось рассчитаться и отправиться домой.

Я опустил портфель на кровать и посмотрел на маму.

- Мы еще приедем, обязательно, - неуверенно сказал я.

Мама вздохнула. 

Она сидела и рисовала завитушки в темном блокноте. Девочка подняла голову и улыбнулась. На секунду мне показалось, что она смотрела на меня.