Меня захлестнуло тепло. Отнюдь, это были пошлые слезы, которые появляются в хорошо подвыпившем организме, когда брат любой, у которого есть кружка и хриплый голос.  Только вместо кружки и голоса, в моем зажатом мирке стали появляться улыбки и неохотные фразы. От них крылатая душа расправляла лежалые перья, потягивалась и устремлялась вить гнезда, разнося трепещущее добро. Пьяные слезы были внутри, а снаружи я просто улыбалась.

Когда рыжая звонит в дверь и кладет на стол шоколадку, мне уже не хочется ничего, кроме умереть. Рыжая делит липкую плитку, наливает чая и начинает говорить. Она становиться такой домашней, что мне хочется обнять. Я почти ее не слушаю. Она, то возмущается, звенит своим возмущением, то наоборот давиться смехом в горячий чай.

Я знаю, что Рыжая любит с лимоном, что покупает маленькие «Темпо» после тяжелого дня и сидит на кухне, терзая свои длиннющие ногти.

Пьяные слезы сдавливают горло, когда скайп разрывается от третьего звонка и я, наконец, отвлекаясь от своих дел, бросаю что-то раздражительное, ядовитым голосом. В ответ мне прилетает дружный смех и чье-то тихое: «не болей». Пьяные слезы рвутся наружу, когда «Я скучаю по вам, уроды» приходит в общей рассылке, когда тихие извинения перед официантом распространяю не я одна, когда стерва начинает плакать, и мы по какому-то наитию тянемся к ней. Когда розы в магазине оказываются дешевле, чем думалось, и  я отскребаю лепестки от кафельного пола, когда тот незнакомый человек тоже не выговаривает букву «л». Когда все наперебой начинают объяснять, как толкаться коньком, когда лед под тобой трогается, когда…

Почти всегда.