С первого взгляда он был похож на человека-тряпку, весь его вид был настолько неуклюж, что даже прохожие как бы ни были рассеяны, они сразу же приковывались к нему взглядом и тотчас же разражались самым неумолкаемым смехом. Так случилось и со мной. Стоит заметить, что глаза этого человека были так подвижны — или, наконец, что он сам, весь, до того поддавался магнетизму всякого взгляда, на него устремленного, что почти инстинктом угадывал, что его наблюдают, тотчас же оборачивался к своему наблюдателю и с беспокойством анализировал взгляд смотрящий на него. Он как будто боялся насмешки, тогда как почти добывал тем хлеб, что был всесветным шутом и с покорностью подставлял свою голову под все удары, в нравственном смысле и даже в физическом, смотря по тому, в какой находился компании. Добровольные шуты даже не жалки. Но я тотчас заметил, что это странное создание, этот смешной человечек вовсе не был шутом из профессии. В нем оставалось еще кое-что благородного.

Он позволял всем обсмеять его, но я увидел в нем то, что никто не замечал… Это была боль! Его сердце ныло и обливалось кровью от мысли, что его слушатели так жестокосерды, что способны смеяться не факту, а над ним, над всем существом его.