мы рождены в двадцать каком-то веке

погрязшее во флешбеке

застрявшее в войнах между

пепси и колой

америкой и азиатами

мы читаем бредберри, чака паланика

молимся курту кобейну как иисусу

поколение, в жилах которых утопия, рок и паника

и эта смесь по статусу и по вкусу

мы поколение, на которое никто не поставит ставок,

режущее вены столовым лезвием

отыскавшее друг друга среди геев и лесбиянок

рожденное под исчезнувшими

созвездиями

поколение переростков и горе-смертников

оценившие деньги, как цель для существования

поколение сплошь из эстетов и кинестетиков,

сумасшедших талантов и гениев без призвания

мы рождены в двадцать – а, к черту – веке

поколение бьющее (o dich, Herr!) под самый дых 

погрязшее в некрологах, наркотиках, 

мантрах о человеке и

последнее из живых.

Это пишут про себя они. А мы?

Почему же мы, следующие, так циничны? Безответственны? Инфантильны?

"Равнодушные, злые дети!" - кричат на нас учителя.

Почему хотим "свалить на Запад", почему говорим "а вот в цивилизованных странах..."?

Потому что мы совсем, совсем другие.

Не говорите, что молодежь пошла бессердечная. Не говорите, что у нас есть больше, чем было у вас. 

Да. У нас больше возможностей. У нас есть Интернет, затягивающий нас в соцсети, манящий яркими картинками.

 Из него можно узнать все танйы мира, а мы смотрим картинки котиков, демотиваторы и башорг.

У нас есть стабильность - хотя бы сейчас. Фирма, в которой работают родители, вряд ли рухнет так внезапно, как в девяностые, идя по улице, 

мы вряд ли наткнемся на путчистов.

Но у нас нет веры в будущее. Когда  родившимся в шестидесятых  было четыре, семь, десять, вам говорили: "Все работают, чтобы у вас было счастливое детство."

 "Вы пионеры - дети рабочих." "Вы построите социализм, мы уже расчистили место, где вы построите лучший мир."
Когда родившиеся в восьмидесятых росли, мир их родителей рушился. Но ведь была же надежда на то, что уж теперь-то будет все, как на Западе, что вот именно эти дети наконец увидят свободу?

Когда мне было четыре, люди в костюмах в метро говорили мне с мамой: 

"Девочка, грядет апокалипсис. Он будет в этом году. Ты хочешь спастись? Женщина, вы хотите спасти своего ребенка?"

Я училась читать, а в газетах крупными буквами было написано про то, что скоро, под Рождество, мы все отплатим за свои грехи.

Когда мне было десять и я начала осваивать интернет, все заголовки орали: 

"Мировой кризис продержится еще два года!"

"По прогнозам аналитиков, около седьмой части россиян лишатся работы."

Когда мне было двенадцать, мне говорили:

"Сейчас - решай, куда ты пойдешь учиться потом. Мест мало, детей много. Тебе надо быть лучшей."

И мы не верим и не можем верить в счастливое будущее. Мы его не видели. 

У вас эта красивая картинка пропала, когда пропал Союз, у нас ее и не было даже.

И сейчас мы, такие пессимистичные, безответственные, циничные, тоже говорим, что правительство - не то, Россия - не та, люди - не те.

И ничего не делаем.

И знаете, что можем написать про себя мы? Какое красивое стихотворение? Мы, родившиеся на стыке тысячелетий? В девяносто пятом, девяносто седьмом, девяносто девятом?

Ничего. Потому что нет у нас ничего такого. Нет прокуренных квартирников, пьяных философствований на кухнях, где каждый второй - поэт, а каждый первый - философ.

Нет общих икон. Нет авторитетов. Нет литературных вечеров. Никто не ходит в Булгаковский дом, никто не ходит на Винзавод, никто, упаси Боже, не посещает вернисажи.

Мы все посмотрим в интернете. Ага, посмотрим, откомментируем, разведем срач в комментах с незнакомцем, и нам хватит и этого общения.

А потом придем в школу или институт и там 

будем думать, что поцелуй в щечку, громкий лошадиный ржач и совместные игры в планшет - это и есть дружба. 

Что встречаться шесть месяцев, на второй перепихнуться, а на шестой разойтись - это любовь.

Что прийти и на весь остаток дня залипнуть в контакт - это и есть жизнь.

И многие, думаю, многие иногда в холодном поту думают, что жизнь предрешена. Школа. Институт. Работа. Семья. Пенсия. И сдохни в окружении соболезнующих 

родственников, в грязной из-за тебя же стране, зная, что за всю жизнь ты не сделал ничего. Ничего.

А потом они снова приходят в себя и радостно думают, что иначе: Школа. Много друзей! Институт.Буйная юность! Работа. Быстрый карьерный рост, высокая зарплата!

 Переезд в Штаты. Американская мечта! Пенсия. Достойная, среди зеленых лужаек пригородного Сиэтла или Ванкувера, с любимым супругом, дети - счастливые, красивые, белозубые - приезжают на своей серебристой машине похвастаться внуками. Смерть. Тихая, спокойная, с сознанием того, что ты сделал, как хотел.

Но только вот этой оптимистичной мечте не суждено сбыться. Ведь мы инфантильны и безответственны и в самом деле. Только мечтать умеем и только о деньгах.

Они были последним поколением из живых.

Мы - первое из мертвых. Кому интереснее айфон, чем множественность Вселенных.