я не могу сдаться.

это последнее, что во мне осталось.хотя.почему не могу.могу. ведь это он.я готова стоять перед ним, как перед своим отражением в зеркале. стоять обнажённая, стоять не накрашенная, стоять с распущенными волосами или собранными в пучок и спрятанными за ободком с ушками. стоять перед ним вся. голая. без кожи. без рёбер, на которых сплю я. без своей силы. без своей иронии. без своей скептической улыбки и задранной кверху брови. стоять перед ним. а потом сесть рядом, положить голову на худые колени. и читать:Приду. Протяну ладони.
Скажу:
— Люби. Возьми. Твой. Единый...
У тебя глаза, как на иконе
У Магдалины,
А сердце холодное, книжное
И лживое, как шут...
Скорей, скорее: «нет, не люби!» — кинь,
Как булыжник.
Аминь.


читать мариенгофа. такого же безумного, как глаза его. как голова его, как сердце его и поступки его. безумные. полюби меня, пожалуйста. я не та, совсем. она была сильная, взрослая, умная, красивая. я дурацкая, маленькая и ещё не выросла даже совсем. не сформировалась. не умею ничего. умею только вот смотреть на тебя с ртом открытым. умею держать тебя за руку. умею сдерживаться, чтобы не ударить тебя. умею сидеть рядом на стремянке, стоять у тебя в руках, чувствовать, как ты голову мою пустую, глупую, поцелуями утренними обсыпаешь. я не как она. я хуже, но ты, пожалуйста, меня. немножечко. попробуй. нет, не то, что сейчас. мне от такого страшно. мне от такого хочется в комнате закрыться и спрятаться от тебя. а так, чтобы хорошо всё было. чтобы я, как тем утром, в руках твоих, в одеяле красном, номер свой тебе в телефон записываю. такая девочка совсем, ребёнок же. не способный совсем на то, что ты мне устраиваешь. или не устраиваешь. не способный совсем ребёнок. девочка, о которой цветаева писала. девочка, которую ты фотографировал, с размазанной подводкой и спутанными волосами. я сижу в половину четвёртого, второй пост за сутки о тебе пишу. а ты спишь. пожалуйста, спи. будь спокоен и хотя бы сейчас не делай ничего лишнего. люби её потихоньку, наверное. я подожду, я потерплю. я не могу уже, конечно, но я забью себя другим, другими. пушкиным там или мольером. даже шульгиновым забью. он у меня все пары ведёт. а у тебя вот никто уже ничего не ведёт. уже лет как десять не ведёт. да и со второго курса ты ушел. тебя же нечему учить. они бы только могли загубить твой талант. господи, после твоих строк, после твоих слов, хочется удалить всё к чертям, потому что, и правда, всё моё -- лишь косноязычие какое-то. а ты мастер и ты прекрасен. и нет никого, кроме тебя. вот лежу в кровати. нас четверо, мы отсыпаемся после ночи с ромом, песнями и сигаретами. лежит рядом он. говорит мне что-то и всё бубнит мне:"только не путай меня с ним. не путай, пожалуйста". а я глаза закрываю, а имя твоё в голове, а глаза твои в голове, а слова твои в голове. я и не думала тогда про тебя. ты же просто писал хорошо. а потом я подошла. вышли. на асфальте сидели, у стены стояли, держал меня за руку, говорил, что надо так, оказывается. потом друзья твои, стрит потом. вот дома мы. а сейчас где мы?а сейчас есть мы?

а сейчас мы через мост. сейчас мы это не мы совсем. 

потому что ты там спишь. а я здесь, вот от расина на минуточку оторвалась, и настрочила уже. ты на пользу, наверное, в этом плане. хоть стихи крапай позорные. но только подыхаю ведь. везде обвал, говорила тебе вчера. извини, но везде плохо. и помощь твоя нужна, да. знаешь какая? 

нет, совсем не ром с чаем. а просто грудь твоя, плечо твоё, колени твои. чтобы уткнуться лбом в них и глаза закрыть. и сидеть так, пока всё на свои места не встанет. пока всё не пропадёт, кроме нас. пока мы не появимся. 

мне стыдно очень за то, что я писала тебе. я тебе скажу это как-нибудь. мы опять встанем на улице  в ветер, в подвале будет музыка орать. а я мерзнуть в рубашке стану. растаю тогда и скажу, что я глупая, что я маленькая, я дурацкая. писала тебе ремарка какого-то, когда надо было глаза огромные делать, говорить, что это ужасно и переживать за тебя. 

вот же чёрт.