Такая вялая жизнь не доставляла, как однажды он не упустил шанс отправиться на поиски.
Что же это были за поиски.
Лично для меня это не несло в себе смысл того, что человек этот отправился искать приключений. Хотя, так я и не узнал что к чему, но для себя я определил, что отправился он не искать, а познавать. Познавать, разумеется, себя, а так же изменять свой... короче, изменять свою жизнь. Лишь косвенно можно понять и согласиться с тем, что искать он отправился нового себя. В общем, не суть.
Дорога предстояла длинная и дорогая. В Сохе его никто не ждал, кроме просторов глухомани и редких поселений. Полотно распределило по себе несколько точек, координат которых лучше бы придерживаться, а в остальном, в общем-то, волен он был выбирать маршрут.
Сибирь не нуждается в рекламе, однако из его сообщений следовали уникальные описания его видений, его эмоций; я полагаю, его восхищало то, что он видел, а этот завидный интерес не мог не быть явным нам, ожидающим его писем.
"...изба. Покосилась настолько, что и войти в неё страшно. Но этот островок надежды посреди многокилометровых пустот есть кров и спасение путнику. А внутри светло, тепло. За окошком дует, в сенях шорохи. Даже коня жалко, что не укрыт от пурги, но хозяин сказал, что проблем нет. И я тут подумал, пока он пёк выпечку, что у них время совсем не важно. Они живут временем года. А так... режим - это не сюда. И даже за эти пироги он взялся в час ночи, когда для нас немыслимо сделать в это время лишние движения с дивана.
А еще я подумал о том, как бы я тут жил. Я смотрю на его косую избу и не могу понять, почему человек, будучи отрешенным, не имея какой-либо социальной цели, не может построить себе терем. Я бы начал этим заниматься, и не спешил бы. Думаю, не важно умею ли я это делать. Испокон веков крестьяне учились всему сами...".
И он остался. На пятнадцать лет его забрал тот простор, где для души человеку куда лучше, чем для тела. И он выбрал душу. Она отдыхает...
Приехали мы к нему через пятнадцать лет в его новый терем. Что изменилось в нём.. Его глаза - окна его терема, где внутри всегда был свет, лучилось тепло. На вопрос "как ты живёшь", он отвечал: "Не злюсь. По этому здоров."
И далее: "А вот, знакомьтесь, мой друг В."
Мой. Друг. В.
И не надобно ему красивых людей в дорогих одеждах, которые захлебнутся за последнее. А этот гуру, стар и некрасив, был самым молодым и красивым актуально, с неиссякаемым запасом поучений, знаний, опыта, который нужно было срочно перенять. Оттого и дороговизна человека была безгранична, как эти снежные просторы. И ценность жизни становится больше. Потому что было понятно другое: когда однажды ты поймёшь что-то выше, что-то истинное, более масштабное в понимании общей картины мира, то все твои прежние микро проблемы в виде обязательств, стереотипов общества и их инстинктов с бытовухой становится таким неважным и ненужным, глупым и стадным, что перестаёшь об этом даже думать, и убираешь из своей жизни прочь. А осознание - спасательный круг в омуте шаблонов. Таким как он лишь можно позавидовать. Позавидовать, что решился и смог от того убежать.
Хоть это и не было ему колыбелью жизни, что важно. Это была его работа, был большой труд; ковка себя, развитие, расширение, постоянный подъем выше. Пережить катарсис, и потом еще и ещё, пока всё это не превратится в образ жизни, не станет частью; не отвергнет, а сроднится.
...по колени в снежном бархате конь оставлял вереницу следа, как корабли на плоскости воды. Верхом он, чью фигурку издалека наблюдал тот, кто был его другом и учителем. И мы, кто видели в нём совсем другого. На вопрос старику гордишься ли ты им, он отвечал, что чувства противоречивы.
А мы его уже не видели. Уже совсем другой. А старик тогда добавил только это: душевный кочевник.
