Мне не спалось. Я поехала к ней, она поцеловала меня и заявила, что в говно. 

—  Так это же замечательно, - я улыбалась. 

В квартире развал из-за ремонта. Четыре утра - четыре бутылки вина. В пять мы выносим старый пол, сорванный с балкона. Мне выдали огромные и неудобные резиновые перчатки, какую-то куртку, в общем было впечатляюще. 

— Если бы создатель Франкенштейна была женщиной, то вот этот образ надо списывать с меня, - говорила я, таская доски к лифту, стараясь не греметь. 

<--Когда я уезжала в командировку, началась обычная ситуация, о! ты едешь туда-то, вот тебе передачка, надо-надо, надо уважить очень хорошего человека. Поэтому в пять утра я заехала к ней во двор, чтобы что-то забрать для очень хороших людей. Я принимала её растерянность за сонливость, она меня поцеловала, передала пакет, батончик Марса, правда мне приходилось мягко вынимать вещи из ее рук, т.к. она пыталась их опять себе забрать. Это было так уморительно, что когда я уехала, мне пришлось остановиться и оторжаться на обочине. А все дело в том, что она, выходя из лифта на первом этаже, никак не ожидала увидеть нариков - один лежал у стены, как говно, второй, бородатый страшно на нее смотрел, пахло ацетоном. Она шарахнулась в лифт, в своих миленьких пижамных штанах в красные сердечки и проревела "О Господи!", бугага. До сих пор ржу, когда это представляю. 

Лифт груженый нами и досками остановился на первом этаже и моя девочка вылетела с грациозностью гиппопотама, держа перед собой и фонарик, и газовый баллончик. 

— Ну прямо Дана Скалли, - сказала я и заржала. 

Во мне была дурь, вино, желание спать, я таскала доски и старалась делать это тихо. У меня получалось. У неё нет: два раза роняла доски в подъезде, это прыгало по ступенькам и грохотало. Потом мы выкинули старый столик. Сидя на лавочке, курили.

— А Галя меня ревнует к тебе.