Господи, как холодно. Дрожь захватила руки. Как остановить их? Остановите их! Я чувствую жала игл, сидящие под моей кожей. Каждое движение - боль. Как долго это будет продолжаться? Как долго я смогу выносить эту боль? Помогите!

I.

Обшарпанные зелёно-белые стены коридоров с безумно высокими потолками. Она привыкла к этому омерзительному пейзажу, но никак не может побороть в себе страх от криков, отзывающихся в каждой клетке, каждом органе, каждом витке кишки этого огромного каменного чудовища. Здесь "держат" только таких - людей, для которых назад уже никогда не будет пути. Каждый из тех, что пребывает ныне запертым в этих самых отдающих плесенью стенах, знает, что это место - развилка между аптекой, в которой ему придётся покупать препараты до конца своих серых дней, и кладбищем, куда он попадёт через два несносных года, проведённых в местной палате с далеко не мягкими стенами, и что из этого лучше - для многих вопрос, не имеющий чёткого ответа. Последний, скорее, расплывается по застенкам этой темницы.

- Слышишь, - один из высоких провожатых девушки обратился к другому, - похоже, Лазарева готовят к терапии. 

- Угу, - ответил второй, - скажу Юлию Давыдовичу. Пускай глянет, что там у него.

Она пытается не думать о судьбе своих несчастных соседей - все мысли лишь о том, что предстоит. Знакомая деревянная дверь, несколько лет назад наспех раскрашенная в цвет стены, вновь отворяется перед ней. За ней - тёплая комната, обклеенная бежевыми обоями с цветами, обставленная советской мебелью, и в центре этого пыльного закутка - замаринованный в соусе из картонных папок и жёлтых листов советский человек лет восьмидесяти с прилизанными сальными седыми волосами, большим крючковатым носом и покрытыми тонкой кожицей костлявыми руками. 

- Здравствуйте.

- Добрый день, Машенька, - пахнущий сегодня медикаментами особенно отчётливо, доктор отложил в сторону пряник и поставил чашку с чаем на салфетку, - прошу, проходи, присаживайся. Она подчинилась и заняла место на стуле, стоящем против лакированного стола доктора.

- Ну, что же мы с тобой имеем, - почёсывая длинными пальцами руки седой частокол густой бородки, начал он, - полгодика ты у нас пожила, правильно?

- Да.

- Скажи мне, Машенька, как тебе у нас? Всё ещё непривычно? Хочешь чаю с пряничками?

- Нет, спасибо. Я только что поела.

- Ну ладно, не пугайся. Вот, возьми пряничек. Как придёшь к себе - скушаешь, хорошо?

- Да.

- Вот и молодец. Видишь, мы же друзья, ведь так, Машенька? 

- Да.

- Но скажи мне, Машенька, почему иногда ты поступаешь не так, как тебе советуют твои друзья. Мне вот дядя Алёша сказал, что ты тут недавно хотела прогуляться до проходной. Зачем?

- Я просто хотела погулять.

- Ты просто хотела погулять, так. Так-так-так, - доктор взял в левую руку карандаш, - ты знаешь, мне тут сообщили, что к нам недавно приходили твои старые друзья. Ты хотела погулять с ними?

- Я не знала, что они придут. Мне никто не сказал.

- Да? И правда. Ну, ладно, Машенька, я тебе верю. Ты ведь и сама знаешь, что с ними больше нельзя общаться, верно? Я прав?

- Вы правы. 

- Вот и молодец, вот и умничка. Ты же не хочешь, чтобы твоя бабушка переживала? Так?

- Да.

- Береги её, Машенька, она ведь единственная, кто у тебя остался из родных. Она интересуется тем, как ты. Она даже согласилась на то, чтобы мы отпустили тебя к ней на выходные. И знаешь, что? Давай с тобой договоримся, хорошо? Ты ведь уже ответственная девочка. Мы отпустим тебя к бабушке на выходные, а потом, если она скажет, что ей понравилось, как ты себя ведёшь, мы тебя отсюда выпишем. Идёт?

- Да, хорошо. Договорились.

- Вот и славненько. Вот и отлично. Тогда ты можешь потихоньку готовиться, через два денька тебя к бабушке отвезут.

- Я могу идти?

- Да, конечно. Ребята, мы закончили. Проводите Машу в её комнату.

- Хорошо. Кстати, Юлий Давыдович, тут Лазарев шуметь начал.

- Ну, ничего-ничего, сейчас поговорим с ним. А ты, Машенька, ступай за Ильёй. И запомни - будешь общаться со своими прежними друзьями, тебе будет много хуже. Они ничему хорошему тебя не научат. Думаю, ты это уже уяснила - ты же не глупая. Ну, ступай к себе, ступай.

- - -

Мне холодно. Больно идти. Ноги не слушаются. 

II.

Тучи сердито поглядывают на тех букашек внизу, что спешат на ночь укрыться в своих уютных дешёвых домиках. Жидкая от союза воды и глины земля путешествует по грязным улицам на сотнях пар ботинок ворчливых укутавшихся в дешёвые ветровки прохожих. Серость уже давно прекратившего бессмысленную борьбу за существование города в такие времена особенно сочна: серые люди, курящие серые сигареты, выдыхающие серый пар собственными серыми ртами и сплёвывающие на серую мостовую. Серые машины обгоняют серые автобусы с серыми двигателями и серым бензином в серых баках. Серые крысы доедают серый кусок хлеба, покрывающийся серой плесенью.

На часах два ночи. Трое, пошатываясь и громко общаясь, появляются в дверном проёме бара. Подгоняемые злым от недосыпа охранником, они покидают пропитанные сигаретным дымом стены закрывающегося  заведения. Щелчок, и дверь прибежища алкоголиков превращается в ничем не привлекательную выгребную яму. "Закрыто". 

- Ну что, - потирая привыкающие к холоду ладони, дрожащим голосом говорит один, - теперь по домам, да? Мне как-то уже не охота дальше гулять, да и опасно это. Поздно уже.

- Ну, не знаю, я бы ещё прогулялся.. Эх, ладно - домой так домой. Возьмём такси? - спросил второй, достав из кармана запачканного пивом пальто зажигалку и сигареты. Раздался знакомый лязг и шипение. Затяжка.

- Не, слушайте, денег совсем не осталось. Придётся тащиться домой пешком, - с нескрываемой досадой ответил третий, - вы как хотите, я точно на своих двоих.

В подворотне возле рыгальни они были не единственными живыми людьми. Осиротевшие многочисленные постояльцы бара, собравшись в компании, говорили о чём-то своём. Кто-то громче, кто-то тише, но все они в скорости исчезнут - никому не охота морозить кости на холоде. 

Переминаясь с ноги на ногу, один из спутников выдал, - смотрите-ка. Видите? До сих пор тут, хе-хе, - он кивнул головой в сторону грязной щели между входом в бар и подъездом, куда имеют обыкновение срыгивать остатки непереваренного пойла бродяги. Там, свернувшись в клубок, лежал человек. Невозможно было понять, был то мужчина или женщина - синий пуховик, порванный на спине и испускающий пух, скрывал и пол, и возраст своего неудачливого владельца. Коричневые от глины высокие ботинки, слившиеся с не менее грязными порванными на коленях джинсами, не могли не выдать в своём настоящем владельце человека невероятно худого. Возможно, еды он не видал целый день. А, быть может, и много больше. Трое видели этого человека ещё час назад, когда с большим запозданием пришли в бар. Правда, тогда около этого клубка стояло ещё несколько человек исключительно нищенской наружности. Вероятно, они так и оставили своего знакомого, а сами продолжили свой путь без него. Вполне ожидаемо от такого склада мерзавцев.

- Да. Слушайте, это вообще человек? - похлопывая пустые карманы, спросил парень, - эй, Матвей, передай мне пару сигареток, будь добр.

- Ну да, похоже на то, - протягивая пачку, предположил второй, - он вообще дышит? Вроде, должно быть видно, что дышит, а тут вообще не двигается. Может, "готов"? Тогда свалить бы отсюда нужно, да поскорее.

- Полностью "за" - вставил третий, - давайте поскорее уберёмся отсюда.

- Спасибо, - нехотя отвлекшись на протянувшего ему сигареты товарища, сказал первый, - слушайте, а давайте глянем? - он потянулся свободной рукой к человеку в пуховике, - эй, ты жив? Слушайте, похоже, не дышит.

- Не трогай! Блядь, заразишься ещё чем-нибудь. Фу, чёрт, - бросив брезгливый взгляд на спящего, прикрикнул второй.

Потрепав рукой лежащего за плечо, и с силой потянув его на себя, юноша увидел лицо загадочного друга мостовой - это было грязное лицо, лицо человека, находившегося вне тёплого крова уже много дней. Лицо девушки. Под дрожащими синими веками её были грязные фиолетово-жёлтые разводы. Пот, ставший за время её странствий поблескивающей коркой, покрывал её лоб, спускался к испачканным в зелёнке волосам на висках . Нездорово серые потрескавшиеся губы раскрылись, выдавая ряд ровных пожелтевших зубов.

- А? Что? - голос её дрожал. 

- Ты как? Всё в порядке? - мгновение спустя задавший этот вопрос парень внутренне выругался. Какой тут "порядок"? 

- Д-да, не знаю. Мне холодно.

- Может, тебе вызвать скорую? Ты выглядишь херово, - встрял второй. 

- Пожалуйста, да, да, позвоните.

- Тебя как зовут? Где живёшь? Может, домой отвести?

- Нигде я не живу.

- В смысле? Из детдома сбежала? 

- Нет. Не из детдома. 

На вид нельзя было сказать, сколько лет было новой знакомой этой троицы - слишком грязным было её лицо. 

- Ты поднимись, ты ведь можешь? - предложил первый.

- Нет, у меня ноги затекли. Я не могу. Мне больно. 

- Дай руку, я помогу.

От вида ладони этой странной девушки троица разом дрогнула - гнилые серо-синие сухожилия покрывал засохший гной, сама ладонь дрожала, а бледные пальцы с обломанными ногтями безвольно свисали с неё, словно ими уже невозможно было управлять.

- Ох, Боже.

- Она наркоманка. Бросьте её! Пошла на хер! Фу, как же гнилью тащит. Блядь, блядь, блядь!

- Матвей, заткнись. Давай, звони в скорую.

- Блядь, ох, блядь, чёрт, - юноша отошёл, выхватив из кармана пальто белое чудо высшего класса, - ну, нахер.

- Зачем? - хранивший до того молчание третий компаньон, пребывая, очевидно, в шоке от увиденного, начал говорить, и говорить лишь одно "зачем".

- Андрей, всё в порядке. Успокойся. 

- Зачем? Зачем? Зачем? 

- Так, отойди в сторону. Вот, держи мою сигарету, иди, кури.

Дрожащими белыми руками, уже никак не реагирующими на холод, Андрей сжал сигарету и пошёл к кричащему в телефон товарищу, - зачем? Зачем?

- Никак не встать? - спросил юноша у больной.

- Нет, совсем никак. Я пыталась.

- Эх, ладно. Как зовут тебя? 

- Маша. 

- Я Петя. В смысле, Пётр. Ты давно тут? Больше часа, да? 

- Да. 

- Что же у тебя с руками? Ты колешься? 

- Эй, Пит! Вызвали скорую, - донёсся голос, - скоро должны приехать.

- Хорошо! - он развернулся к девушке, - так что, ты колешься?

Кивок.

- Чем? 

- "Крок".

- И сколько? 

- Полгода. До этого гер.

- Со скольки?

- С пятнадцати.

- Сколько тебе сейчас? 

- Семнадцать.

- Ох.

Сложно сказать, о чём в те минуты думал это парень: может, ему было страшно остановиться, ведь тогда он неизменно начал бы раз за разом представлять то, что видел уже не один раз на практике - умирающие из-за кровотечения и гниения в отстающем от тела мясе люди, а, может, он просто хотел узнать, что случилось с этой несчастной. И отчего-то вспомнилось ему, как в детстве он ненавидел своего отца за то, что тот пьёт пиво, а теперь что? Грязные бары, ларьки и клубы - и везде алкоголь. И теперь он, смеявшийся над жалеющими наркоманов коллегами по будущей работе, сидит здесь, ловя себя на мысли о том, что ему безумно жалко эту абсолютно незнакомую девочку. Ужели когда-нибудь и он возьмётся за иглу? А что ещё остаётся делать здесь, в этой дыре? Сердце его дрогнуло. Нет, нет, только не он. Он точно не дойдёт до такого.

- У тебя нет родителей? 

- Нет. Есть бабушка, но к ней нельзя, у неё плохо. 

- Плохо? Почему? Бабушка разве не волнуется за тебя?

- Нет, я не нужна ей. Она не хочет меня видеть.

- Ты сбежала? Как давно ты так? 

- Я полгода лежала в стационаре, а потом, когда выбралась, у друзей жила.

- И где они теперь? Эх, ладно. Сигарету хочешь? 

- Да, пожалуйста! 

- Да что ты с ней церемонишься, - возмутился вернувшийся Матвей, - она же  "торчок", сраный нарк. Блядь, ты видел её руки? Она уже не жилец. Была бы она мужиком, забил бы до см...

- Так, хватит. Где твоя "скорая"? Что-то они особо не спешат.

- Блядь, да сейчас приедет. Уж лучше бы не приезжала - один хрен сдохнет.

- Мы потом поговорим. Будь добр, если не можешь молчать - отойди, пожалуйста. Вон, успокой нашего пугливого товарища.

- Меня скоро Иисус Христос заберёт, - заметно тише, почти шёпотом сказала девушка, - да, он заберёт меня к себе. 

Пётр не верил ни в Бога, ни в то, что окажись он больше, чем вымыслом древних людей, то всенепременно забрал бы её к себе.

- Да. Да, конечно заберёт.

- А "скорая" не приедет. Она ведь не приедет, да?

- Подожди секунду.

Поднявшись, он почувствовал, как земля начала уходить из-под его ног. Алкоголь? Волнение?

- Так, слушай, Матвей, - подойдя к товарищу, сказал Пётр, - хочешь избавиться от неё побыстрее и пойти с нами домой? Тогда звони всем, вообще всем: ментам, спасателям, вообще всем, кто возьмёт её. Эти мрази что-то не спешат ехать.

- Ладно, ладно. Твою мать, на кой ляд ты ввязался?

- Уж лучше так, чем потом давать показания о трупе. 

- А кто нас видел-то?

- Да все.

И начались минуты ожидания. Никто из трёх не верил в то, что ждать остаётся недолго. Сомнений не было - всем наплевать: рядовой случай, полудохлый нарк, окраина. Двое стояли на перекрёстке возле бара и надеялись на то, что вот-вот где-то в серой дымке ночного города появятся жёлтые глаза больного гепатитом ржавого корыта с врачами на борту, а третий всё выспрашивал у потерявшей всякую надежду несчастной, как так случилось, что она сейчас гниёт в луже испражнений возле обрыганного бара.

- Я сначала соли использовала. Где-то в четырнадцать попробовала впервые. Потом на геру перешла. Было вначале круто, с меня даже денег не брали - угощали, как друга. У меня и все знакомые так делали, потому что скучно и делать больше нечего. А потом всех в психушку упрятали. Ну, то есть, у нас был раз, когда нам плохую дурь подсунули и половина то ли передознулась, то ли отравилась, а нас хотели сначала судить, но потом просто на лечение отправили, потому что все несовершеннолетние были. Я вот полежала в больничке полгода, потом сбежала оттуда. Ну, как "сбежала"? Меня привезли к бабке, вроде как на выходные, а я убежала.

- Понятно. Слушай, ты потерпи. Может, ребята тебя залатают. 

- У меня ещё рак обнаружили, - утирая нос, процедила она сквозь зажавшие сигарету зубы, - говорят, где-то четвёртая степень.

- С четвёртой не ход... так, жди, скоро тебя подлечат. 

И они устремили взгляд вдаль.

А что сталось после? Сначала приехала полиция, но люди в синем отказались усаживать "эту блядь" в свою "и без того грязную" машину. Они были первыми за два часа после того, как был сделан первый звонок. Потом приехала "скорая". Двое санитаров принялись неспешно грузить девушку в машину, третий заполнял отчёт, стоя поодаль.

- Куда повезёте?

- Ну, - отвечал старик-врач, - сначала к нам, в "первую городскую", а там как получится. Наверное, обратно отправят.

- Ампутация будет?

- Пока сказать не могу, нужно смотреть, но, скорее всего, да.

- Навестить никак?

- Не у нас. Переведут в стационар и хоть запосещайся. 

- То есть в лечебницу? 

- То есть в лечебницу.

- Пётр, - подозвала юношу Маша. 

- Да? Что? 

- Если мне помогут... пообещай, что навестишь меня. А если я умру - приди на могилку.

- Всё будет хорошо. Обещаю.

В тот вечер лишь один из трёх ушёл домой с миром "на душе".

- - -

III.

Вечер красен выпивкой и компанией, даром что спутник нынче богат на слова более обычного, а слова эти связуют части истории воедино, подобно грубым стежкам. И, думается мне, что скоро я увижу картину этого полотнища во всей её омерзительности. 

Пытаясь уместить в переполненной крепкими дарами высохшего стакана голове её детали, я выжидал, когда товарищ покончит со своей порцией счастья. 

- Что потом?

- А что могло быть потом? Он и сам понимал, что сироту, от которой практически отказался её единственный родственник, не станут даже пытаться "вытащить" из того дерьма, в которое её угораздило опуститься.

- Но?

- Но он надеялся, верно. Куда же без надежды, да? Кхм. Он даже чувствовал себя в некоторой степени ответственным за её дальнейшую судьбу. К тому же, не из того он сорта людей, что пренебрегает даже подобными тому обещаниями.

- И? 

- И он пришёл в назначенный день к воротам стационара, да. Его, конечно же, развернули: "не родственник - знать не положено", - сказали они. Уже потом он узнал о том, что её даже не привозили в стационар. Значит ли это, что она не выжила? Скорее всего. Может, вообще скинули в какую-нибудь яму или мусорный бак. Инциденты, сам помнишь, были.

- Верно.

"Однако худшая ли это развязка?"