Саморазрушение - это такая штука, которой все занимаются по-разному. Кому-то достаточно никогда не делать того, что хочется, кому-то нужна физическая боль, кому десятки сигарет ежедневно, кому литры алкоголя, кому спать со всеми подряд, да так, что чем хуже, тем лучше.
"Во имя саморазрушения!" - кричит она, открывая вино, категорично и безапелляционно отмахиваясь от моего невыразительного протеста.

Красный бюстгальтер, неизвестно как и когда намертво застрявший на ветке прямо напротив ее окна на четвертом этаже, бросается в глаза, будто тоже намерен о чем-то заявить. Он уже был там три года назад, когда она переехала в эту квартиру, и с тех пор даже на солнце не выцвел - такая вот загадка природы и гордое достижение швейного производства.
Она говорит об очередном мужчине, упоминает вскользь о прошлых, выспрашивает, как я теперь живу, радуется тому, что мы с ней снова умудрились встретиться, несмотря на завалы во всем, во всем, во всем. Рассказываю о последних командировках, шучу, разыгрываю что-то по ролям и только дохожу до особенно дурацкого случая, как вдруг замечаю, что она подмигивает, честное слово, подмигивает заоконному бюстгальтеру. А потом яростно и больно вцепляется в мои плечи и целует прямо в губы. Как в насмерть заштампованном фильме, впечатываюсь в стену лопатками. Через минуту мы уже снова пьем, а она спрашивает: "Как думаешь, сартровская "Тошнота" в подарок - это ничего?" Я ничего не отвечаю, потому что невозможно отвечать, когда тебя снова целуют. Потом она расстилает мне постель и пошатываясь уходит спать в другую комнату.
Наутро похмелья, почему-то, нет. Собираюсь ехать домой, и она говорит, что вчера было очень весело. В ответ сообщаю, что не хочу быть в числе ее средств саморазрушения. Она хохочет.