Несмотря на явную опасность наших трущоб, в просторечии называемых Железкой, для городских жителей , я обыкновенно гуляла совершенно одна—кому из нашей местной шпаны было дело до маленькой, бедно одетой девчонки с тряпичной куклой в руках,  дочери молодого путейца и заводчанки, примерных строителей социализма, сутками пропадающих на работе. Наоборот, всем двором, всей местной блатной бандой меня старались уберечь от грязи и разврата задворок большого города.

Время было суровое, голодное, страна выживала и строилась. Несмотря на то, что родители сутками напролёт работали, денег не хватало и жили довольно бедно и голодно, но на судьбу не роптали- так жили все. Жили, как во все времена- работали, учились, влюблялись, рожали детей, ход жизни не останавливался ни на минуту из-за голода и разрухи.

Днями шатаясь по улице среди путей, пыльных кустов и сараев, я как-то набрела на странный длинный сарай, окружённый колючей проволокой, перед входом к которому всегда сидел караульный красноармеец, либо лениво прохаживающийся, либо нехотя смолящий цигарку, криво сгоравшую на ветру. Красноармеец цыкал через зубы и жестом отгонял, показывая, что детям тут не место для игр. Вечером я робко спросила у мамы, что находится в этом сарае, она осторожно оглянулась и сказала что там ВРАГ, причём сказала таким ненавидящим и страшным голосом ,переменившись в лице, что мне стало не по себе.

Однако ж теперь увидеть ВРАГА стало моей навязчивой идеей, принимая во внимание упрямый дурной характер, доставшийся от разгуляистого отца. Да и в скучной серой жизни моей не так много было тайн и загадок, чтобы просто отпустить возможность раскрыть что-то неведомое.

Однажды, как и всегда, я гуляла, на следующий год мне уже пора была идти в школу и это лето было моим последним летом свободы и праздного времяпрепровождения. Неумолимая фотографическая память выдаёт худую, нелюдимую как зверёк,  бедно одетую босую девчонку с грязной тряпичной куклой в одной руке и с краюшкой засохшего ржаного хлеба,
похожего на коровью лепёшку, в другой. Этот облик, увиденный как-то в зеркале окна железнодорожной конторы, я запомнила навсегда.

 И вот в таком образе я вылезла как-то из кустов прямо на железнодорожные пути где в это время
проводились какие-то ремонтные работы, и нос к носу столкнулась с грязным измождённым человеком в рваном мундире и штанах. Из разорванных носков сапог торчали голые грязные пальцы ног, покрытые густым слоем грязи и пыли, на худом лице сверкали глаза, показывая , что в этом полуживом теле ещё теплится жизнь. Это был ВРАГ.

В одной руке он держал кирку, которая при виде меня выскользнула из его руки и звякнув, упала на железнодорожный гравий. Я сделала шаг назад, но увидела, что не я привлекаю его внимание-  с голодной жадностью он смотрел на краюху земляного хлеба, зажатого в моей руке. Он страдал от смертельного голода и крайнего измождения, и это было никак не скрыть.
Неожиданно, повинуясь какому-то непонятному порыву, я протянула ему хлеб, отдала прямо в  грязные разбитые руки. ВРАГ с жадностью схватил, и уже было поднёс ко рту, но вдруг остановился, как будто вспомнив что-то, аккуратно, стараясь не просыпать ни крошки, разломил краюху и протянул половину мне.

С тех пор, как могла, я старалась приходить и кормить этого человека, в меру своих скромных возможностей. Я не знала, кто он был и что он натворил, за что его держали в этом сарае по крайней мере ещё год. Мне это было неизвестно тогда, но доброта, глубоко скрытая в моём сердце, при виде его, выплеснувшаяся наружу, не позволяла мне просто так бросить его. Он был ВРАГ для кого-то, для меня же, ребёнка, он просто стал слабым человеком, который нуждался в помощи.

А потом его куда-то увезли, сарай, где его держали, опустел. Я подошла, волоча куклу за рукав к его распахнутым дверям, там не было никого.  В одночасье мир опустел для меня. Я так привыкла быть кому-то нужной, кому-то небезразличной, творящей доброе дело, что слёзы ручьём хлынули из моих глаз. Вытирая их и вылезшие сопли грязным кулачком, я вошла внутрь сарая и  среди грязных вонючих нар увидела грубо сколоченную тумбочку, на которой что-то стояло.  Это была маленькая фигурка меня, искусно, с поразительной точностью вылепленная из хлебного мякиша.

Я не знаю, умер он или остался жив, больше я его не видела никогда. Мы расстались на перекрёстке жизни, и только фигурка, сделанная им  тайком, в мгновения короткого отдыха была тем,  чем он смог отблагодарить за то, что я спасла его жизнь. Она осталась напоминанием о том, как этот человек  сумел разбудить во мне доброту и человечность, которая навсегда осталась в маленьком сердце. Навеки. До конца жизни.