Семья наша происхождением из казачьего сословья, однако вследствии нескольких годов неурожаю и недороду, несколько обедневшая и скатившаяся до сословья мещанского, тем не менее обладала ещё некоторым достоянием и славою из своего знаменательного прошлого.
Основным напоминанием о славном прошлом нашем была шашка сотника с серебряною рукоятию и пышным темляком с серебристой парчи в богато изукрашенных татарскою резьбою ножнах. По родовой легенде предок наш, Серапион Тимофеич, добыл воружие сие в честном бою у ногайского князька во времена набега оного со своею ордою на наши земли, кои охраняла сотня казачков в воеводстве славного предка нашего.
Давненько уж дела сии были, воспринимались древнею сказкою и лежала шашка в полном забвении в чулане вместе с попонами и всякою конскою упряжью.
Папенька мой худо бедно торговал скотиною, шкурами и хлебом, кои скупал в окрестных деревнях у тамошних мужиков и продавал впоследствии на городской ярманке, обыкновенно проводимою по пятницам на городской площади.
Приезжали туда частенько из своих улусов и местные инородцы, торговали шкурками зверьковыми, мясом, всякою битою дичиною, орехами, красною рыбою- всем, чем богата земля наша таёжная.
Расторговавши свои богатства, часто и за бесценок местным пройдохам, сии простодушные дети лесов по обыкновению своему спускали наторгованные гроши в местном кабаке нашем, кабатчику Луке Фомичу, у коего имел привычку харчеваться и папенька мой, приговаривая перед отъездом на свою таёжную заимку чашку горячей мясной луковой похлёбки и полкраюхи аржаного, обильно запивая сию немудрёную пищу парой чарок беленькой казённой монопольки.
Не зная окороту, инородцы пили до зелёных соплей, пели и рассказывали страшные лесные сказки, кои неблагоразумный папенька мой, развесивши ломаные ухи свои, запоминал самым тщательным образом, дабы впоследствии долгими зимними вечерами при свете сальной свечи пугать малых чад своих, будучи в благостном настроении и сытом благодушии.
Чего там только не было- и про страшного каменного идола, и про малёхонького страшного зверька, и про мёртвую лесную ведьму и много чего чудного и страхоюдного. Но страшней всего была байка про снежного дьявола, которую и сам папенька рассказывал, нервически оборачиваясь на дверь и тёмное окно, за коим шумела бураном зимняя тайга. Явственно он боялся, что уж говорить о нас, голопузыми птичками сгрудившимися на русской печи и внимающими оной жути.
Суть сей басни в том, что якобы в особо ветренные ночи из вечномёрзлой ямы выходит страшный белый дьявол в обличии большого человека с козлиною рогатою головою и, шагая по снежному ветру, набредает на одинокую избу, вышибает двери и обыкновенно съедает всех домочадцев вместе со скотиною, а потом пропадает в своей яме до следующей зимы.
И словами не передать ужас что испытывала я, слыша сии безумные россказни из уст выпившего родителя, однако оному наш страх казался лишь невинным развлечением зимними вечерами.
Однако ж сии басни не были токмо развлечениями. В какой- то из зимних вечеров, когда чрез буран не видно не зги, сосновую дверь нашу сотряс мягкий, но сильный удар. Папенька побледнел и, снявши со стены ружьё, хриплым испуганным голосом спросил, кто там. Ответу не было, но слышно было как по сеням ходит некто большой, тяжёлый и стучит копытами по дощатому полу. Дверь в сени с улицы не закрывалась, дабы попасть в избу в случае метели, посему первым делом мы размыслили что случайно забрёл лось из лесу. Однако повторный удар заставил усомниться в сём предположении- у лосей нет огромных когтей, кои со скрипом царапают дерево.
С третьего разу дверь рухнула и в клубах пара в дверь на четвереньках пролезло нечто огромное, белое, лохматое, вращая большою рогатою головою и клацая большими зубами.
Папенька выстрелил в упор, но чудище не придав сему порушению ни малейшего внимания, бросилось на родителя и откусило ему буйную головушку.
Несомая величайшим ужасом, стуча голыми пятками по дощатому полу, я юркнула в чулан, схоронилась за ларь с мукою и сдёрнула на себя заскорузлую попону, пахнущую лошадиным потом. И тут на меня упало нечто тяжёлое, загрохотав по полу. Это была старинная шашка, выпавшая из ножен и порезавшая мою руку, коей я нащупала хладное лезвие в темноте.
Я взяла воружие в длань и нежданно почуяла как слава и доблесть предков вошли чрез меня, страх пропал, появилась бешеная злость и ярость, всё произошло в одночасье.
Рогатая тварь не успела ничего предпринять, как оказалась с отсечённою главою- вострый булатный клинок, с лёгкостию рубивший в древности как железную кольчугу, так и шёлковый плат, как сквозь масло прошёл сквозь толстую мускулистую шею чудища.
А дальше я помню весьма плохо- плачущая маменька, ревущие братья и сёстры, растерзанное тело папеньки. Потом утром, как стихла пурга, на собаках приехал соседский охотник, недоверчиво качая косматым треухом, слушал наш рассказ, смотрел на безглавое тело кормильца и на пятна крови на полу. Странное дело- тулово и глава чудища исчезли, как будто их и не было.
Ох и тяжко нам с братьями- сёстрами пришлось потом горемышничать, много работать, много охотничать, зарабатывая копеечку, с ранних годочков узнали мы нужду и горести и тяжкий труд.
А я всё время смотрела даже в ясные небеса- я ведала, что где- там по ветрам и бурям ходит снежный дьявол и когда- нибудь он прийдёт за мною. И за моею главою.
