Ферму разбирають! - разнеслась весть по деревне.

Отец, едва взглянув на меня, коротко буркнул:

-Пошли.

Мы взяли большую тележку и потащили её за собой, скрипя большими ржавыми колёсами от сеялки по пыльной улице.

Стоял август 1997 года. Каникулы мои заканчивались, да и отчий дом уже начинал тяготить неволей. Отец как мог использовал мою дармовую рабочую силу, пока она ещё не уехала обратно в университет продолжать грызть гранит науки.
Огромные языки пламени с треском пожирали судьбы людей. Председатель стоял и смотрел как сгорает все. И понимал- это конец.

Стадо кое как продержали на подножном корму до первых холодов. Потом под нож. Два месяца зарплату платили мясом. Хочешь ешь, хочешь продавай. Хочешь собаку корми. Вся деревенская пушистая братия разожралась и растолстела до нельзя. Потом ша- зубы на полку.

В январе приехали бритые ребята на трех чёрных иномарках и угнали всю технику. Банк крышу подключил чтобы вернуть долг. Забрали и старенькую праворульную Тойоту председателя.

Но ещё все таки была надежда все возродить, все поднять. Ведь ферма- то, ферма, ещё жива ведь... Скотные дворы, машинный двор, мастерские, дойки, ветпункт, столовая, котельная... Экое богатство...Эх, беда вот только, председатель заболел...Тяжко заболел... А у него ведь связи в городе, в администрации, в милиции... Всё бы сделал, все исправил, кабы не рак...

Сначала появились какие то щедрые людишки, напоили сторожей самогонкой, разобрали что то по мелочи, сунули денег. Потом пошло поехало. Сторожа, видя легкую деньгу, и море спирта, заткнули совесть подальше и сами стали продавать что плохо лежит. А там уж и до беспредела недалеко.

Всё это мне отец сообщил в свойственной ему скупой на слова и сдержанной манере общения, пока мы катили свою тележку до фермы. Отец тоже надеялся поживиться чем нибудь для своего хозяйства.

Ферма находилась за деревней, ближе к полям. Нас встретили распахнутые ворота и мертвецки пьяный краснорожий мужик в грязной майке и спортивных штанах, что то искавший в зарослях крапивы, не чуя комаров и оводов облепивших его .

Отец сунул ему бутылку водки, взятую из дома и мужик приветственно кивнул головой, откупорил водку и с жадностью сделал несколько глотков из горлышка. Не к душе пилась ему теплая водка, лилась по губам, не хотела идти в насквозь проспиртованное нутро, но мужик гукая, запихнул её внутрь, посидел, в ступоре глядя в землю выпученными глазами, а потом махнул рукой. Проходите, мол. Водка осталась внутри, не вылилась обратно.

Мы прошли на ферму, где кипела работа. Пьяненькие весёлые мужики разбирали крыши, аккуратно снимая шифер, стропилы, отрывали доски. Потом подогнали большой трактор, цепляли тросом за простенки, рушили стены, брали шлакоблок, кирпич. Какие то, по слухам, крутые из города, резали автогеном металл колонн и кидали в грузовик. Лом дорого стоит. Тут же кувалдами плющили алюминиевые фляги из-под молока. Всё это варварство протекало весело, задорно, с шутками и прибаутками и изрядной долей спиртного. Люди рушили и втаптывали в грязь свой хлеб, свою жизнь.

Отец мой тоже выпил на общак, закусил свежим пупырчатым огурцом, покурил с местными, потом загнал меня на ещё уцелевшую крышу и велел снимать шифер.

Несколько рейсов сделали мы на разоренную ферму, волоча нагруженную до отказа тележку. Шифер, доски, несколько шпал, печной кирпич, колосники из разрушенной котельной.

Вся деревня гудела и гуляла несколько недель. Потом наступило тяжкое похмелье. Впрочем, его я не застал. Каникулы мои закончились да и ноги несли меня прочь из этих убогих забытых богом мест.

Через тьму времени довелось мне проезжать здесь по делам скорбно- поминальным. Разбитая дорога вела через бесформенные развалины среди зарослей высокой крапивы с полынью через бывшие пахотные поля, на которых рос молодой лес. А вот и родная деревня. Родина. Эх...

Убогие покосившиеся домики. Грязь. Нищета. Худая скособоченная собака. Наголо бритый мужик, волочащий гнилое бревно, вцепившись в него чёрными, изъеденными грибком ногтями....

Покосившиеся стены нашего дома с заваленной крышей и берёзы в огороде. Могилы родителей на деревенском кладбище. Слеза, предательски покатившаяся по щеке. Вся жизнь как одна минута. То, что было, прошло...И назад дороги нет. Ни мне, ни ферме, никому...