А я иду бодрым шагом по тротуару и неожиданно понимаю, что хочу мороженое, мороженое тоже что-то понимает, и мы идём навстречу друг другу, мы не идём, а протекаем в пространстве, убеждая себя, что идём, а вокруг нас двигается всё, и это всё не хочет двигаться, а хочет нашей встречи.
Взлетаю по ступенькам в старый магазин, и наконец мы встречаемся: я достаю его. Такое холодное. И вот кассир, он - молодой парень, пробивает мне чек и в который раз говорит, что я прекрасно выгляжу. Я знал, что он скажет это: он всегда при каждом случае мне это говорит; а я действительно чертовски хорошо выгляжу, а он весь такой забитый, небритый, дёрганный и смирившийся, он находит мужество сказать мне комплимент - ему от этого легче, он остаётся сидеть там, улыбаясь; а я беру мороженое, беру мороженое и бегу на улицу, ведь я не был там долго, мучительно долго я не был там.
Затхлое помещение с едой и нечистыми купюрами в коробках остаётся позади; свобода прекрасна, а прекрасна она, потому что невозможна, прекрасна, потому что всё невозможное только таким и может быть. Стоило выбежать туда, как меня заметил дождь. Возможно, он заметил мороженое, или же я заметил его, или, чёрт возьми, их обоих, хотя дождь не может быть один, дождя всегда много, даже если он небольшой. Стало мокро и резко, капли чертили штрихом, капли стучались в асфальт, капли стучались в крыши, капли стучались в людей, но им никто не открывал, никто не открывал каплям, как бы они не стучались, как бы они не старались! А на улице стало пусто - никто не любит незваных гостей. Мне вдруг стало мерзко, меня затошнило, я не мог поверить в эти манекены, что попрятались по аркам, парадным и зонтам. Я развернул мороженое, выбросил шуршащую обёртку и выбежал из-под навеса - дождю открыть нужно, дождю открыть важно, капли не должны стучаться зазря. А манекены стоят в разных укрытиях, они стоят под зонтами, все остановки набиты ими, консервы делают именно так, они испугались, они отгородились, дождь - не для них, дождь - всегда не вовремя.
А я иду бодрым шагом по тротуару, капли стучатся в меня, а я открыл им, и шоколадная глазурь с мороженого стекает по моей руке: она не выдержала штриха капель; капли забиваются в мой костюм гвоздями, мне не жалко костюма, сколько бы он не стоил, костюму же также не жалко меня, и я уже чувствую капли у себя на теле, они обволакивают меня и мурашки бегут в разные стороны. Мороженое тоже прекрасно, и я тоже прекрасен - кассир не даст соврать, сами спросите! Галстук всё ещё сухой, и это значит, что сейчас я вытру им лицо. Вытирать лицо галстуком в такой ливень бессмысленно, но ещё бессмысленней его не вытирать, а пока я его вытирал, то почувствовал, что что-то мне мешает, и надо это уладить, очень надо справить нужду.
А я иду бодрым шагом по тротуару, а ливень падает с неба грозно, ещё сильнее, ещё жёстче, но вот я останавливаюсь, я решился это уладить, и вот я одной рукой держу мороженое на палочке, вернее то, что от него осталось, второй расстёгиваю молнию, наконец-то высвобождаю свой х[*]р, хоть свобода и невозможна, но я уже мочусь посреди улицы, я просто стою посреди улицы и отливаю, просто отливаю посреди улицы, мимо меня проезжают машины, они окатывают меня брызгами из не достучавшихся капель, а манекены из-под навесов показывают на меня пальцами, но не кричат, сквозь грохот дождя всё равно не докричаться, тем более до меня. А я просто отливаю посреди улицы, дождь всё колотит в меня, отливаю посреди улицы и громко хохочу, хохочу мерзко, хохочу правдиво, никто не любит, когда я правдиво хохочу.
А я иду бодрым шагом по тротуару, дождь не бил меня больше, он уехал дальше, солнце появилось в поле зрения и стало снова тепло; я скучал по теплу, здесь постоянно холодно, холодно даже скучать. И я прохожу мимо манекенов, тех самых, что показывали на меня пальцем, почти вплотную к ним прохожу, а они смотрят на меня и что-то говорят друг другу. Мне и так всё с ними понятно, всё с ними мне известно, известно лучше, чем с собой. От этого грустно становится, грустно от того, что они так и остались манекенами, что я не смог оживить их, но всё это ерунда, всё это неважно, может, просто ещё не время оживать им.
И пусть я е[*]аный маргинал, и пусть я умалишённый, мне от этого легче, мне от этого проще, я и вправду конченный, и пусть я где-то свернул не туда, для вас я и вправду безумен, манекены всегда так говорят, пусть манекены так говорят, а я иду бодрым шагом по тротуару.
