"Здравствуй, внучок. Пишу я это письмо с ивропы этой вашей. С америки то бишь. Спасибо тебе, конечно, за билет, но на следующий юбилей подари-ка ты лучше нам буренку. Не понравилась мне ваша ивропа, ей-богу.
Сели мы с бабулей твоей в самолет, стало быть, а там говорят нельзя с баулом моим внутрь. Почему нельзя-то, спрашиваю? А куда ж я его? Вдруг самовар мой там скоммуниздят? Ну, пришлось отдать. Потом мы взлетели и самолет трясти начало. Ну, я конечно прижал свой сфиннктор к креслу, а бабуля твоя стебется надо мной. Успокойся говорит, кондратий сейчас хватит тебя, ты и почувствовать ничего не успеешь. А я ей и говорю, что это вы, бабы, умираете. А мужики уходят пасцать и не возвращаются. Так и долетели до земли под хохот толстяка, что сзади нас сидел. А ивропа твоя большааая. И улыбаются все, будто нарисовали им улыбку. Ну, думаю, счастливый, свободный народ. А там и дядя Любаши твоей встретил нас, и мы поехали к ним. Хорошо у них, просторно. Только не по настоящему как-то. Дома у всех как один. Трава везде. И продукты дряные. А чо ж вы сами не выращиваете, спрашиваю? Нельзя говорит, не положено. Тут покупать все надо. Без денег говорит тут нечего делать. За телевизор платишь, за каналы, за разрешение на газон, за то, чтобы через дорогу проехать тоже платишь, за рождение детей платишь, платишь за все. Даже чтобы музыку послушать платишь, представляешь? Да это же звуки души, где же видано, чтобы платили за музыку? Они душу вашу уже продают, слышишь, говорю ему. А он смотрит на меня, улыбается. Да у нас, говорю ему, ты спасибо скажи кому нибудь, он те хоть Пугачеву хоть Луиса Армстронга споет за так. Демократия, былядь. И дети тамошние совсем другие. Никого не уважают. Всё про права какие-то талдычат. А они и подзатыльника дать не могут, у них оказся в тюрьму за это сажают. А воспитывать-то кто будет? Правительство, говорят. В общем улетаем мы отсюда скоро, ну их. Встречай нас внучок.

Любим, целуем. Твои старики."

(орфография и пунктуация автора соблюдена)