Я не помню, как давно это было, но, судя по всему, уже в школьные годы, так как тяжесть рюкзака преследовало меня на протяжении всего пути домой в тот день. Кажется только-только началась весна, и снег, ещё не до конца сдавший свои позиции, героически лежал под уже теплым солнцем, вступая в последний безнадежный бой. В те годы всё казалось куда более простым и понятным. Я бежал домой, окрылённый чувством свободы, ощущением возможности забросить все школьные дела в угол и поиграть с друзьями, либо почитать на кухне под бурчание телевизора, не замолкавшего ни на секунду. Постоянный поток сознания, изливающийся из экрана на маленькое пространство, стал уже чем-то настолько привычным, что тишина, наступающая в ночи, не казалась мне естественной. Она словно бы приходила в гости, заглядывала на чашку чая, справлялась, как наши дела, после чего поспешно уходила, чтобы не беспокоить хозяина-бормотуна. Так что, когда я зашёл домой, шум телевизора сразу окутал меня тёплым одеялом привычной обыденности. Зажмурившись от удовольствия и улыбаясь, я скидывал одежду, чувствуя, как запах весеннего дня вступает в неравный бой с ароматом картошки, смешивается с ним, уступает и быстро рассеивается. Я приблизил ладони к лицу и глубоко вдохнул последние осколки, смакуя в голове оттенки запаха.
- О, ты пришёл, - услышал я голос матери. - Иди сюда, смотри, что принёс отец.
Заинтригованный, ведомый любопытством и воодушевлением весеннего дня, я впорхнул в комнату и остолбенел, глядя на большую позолоченную клетку, которая стояла на столе. Внутри неё сидела яркая птица, большая, красно-оранжевая, перья её дыбились в стороны, а на голове словно был ирокез. Пернатый гость смотрел на меня со своей жердочки, а я пытался вспомнить, как снова дышать. Не то, чтобы мне нравились птицы - вовсе нет, просто я потерял самообладание от удивления. Это был один их тех подарков, которые становятся полной неожиданностью, и с которыми ты потом не знаешь, что делать. Смотришь на дарителя в немой надежде, что тот сам опишет преимущества этого несомненно важного для него приобретения, которое никогда не суждено будет использовать.
- Вот. Это тебе, - мама подошла со спины и положила руки мне на плечи. - Отец хочет, чтобы ты позаботился о нём. Сказал, что если выдержишь птицу, то можно будет и о кошке подумать.
С птицей мы друзьями не стали, лукавить не буду. Я пытался погладить её, кормил, убирал, но наши отношения скорее можно было описать, как вынужденный мир. Я понимал, что стоит мне оставить клетку открытой, как эта красная бестия будет такова в то же мгновение, если конечно не задержится, чтобы выклевать мне глаза. И всё же... какая-то связь между нами была. Иногда я мог часами напролёт сидеть и смотреть на птицу, пока она в ответ смотрела на меня. Я представлял, какого это - жить в такой клетке, быть в неволе всю свою жизнь, возможно даже не понимать этого, ведь другой жизни ты и не знаешь. Эти мысли становились навязчивыми, проникая отравой в разум. Под их натиском один за другим нейроны рвали свои соединения, перестраивались, изменялись. Я начал бояться, что тоже скован, что просто не осознаю своего положения узника.
Вот так корабль моего детства наехал на риф страха потери свободы. Я поднял ширму внутри себя и увидел под ней сосущую пустоту, вытягивающую решимость и волю к жизни, требующую, чтобы её заполнили хоть чем-то, хоть чем-нибудь. Я шагнул в пропасть и летел всё быстрее. Мне стали сниться кошмары, в которых я бьюсь в железные прутья и кричу, чтобы меня выпустили. Я бил по позолоченной стали раз за разом, и руки мои кровоточили, а кости ломались. Я вгрызался в решетку, крошил свои зубы, но ничто не помогало - я застрял, был заперт, оставлен, покинут. Я просыпался с криками, а голову сжимал раскаленный обруч, вызывая потоки слёз из глаз. Птица просыпалась вместе со мной, и я слышал её трели или стук когтей, когда в очередной раз вскакивал на постели, весь в поту и слезах, переходя из одного кошмара в другой. Эти звуки невероятно меня раздражали, казались какими-то неправильными, больными, молящими о помощи. "Что если он тоже всё понимает?" - однажды спросил я себя. Это бы многое объяснило. Мне стало невообразимо страшно, что есть ещё те, кто понимает. Ведь я только-только попал в это положение, в котором бедная птичка прожила целую жизнь: хрупкую, пустую и болезненную. Плача и стеная, я отпер клетку и быстрым движением свернул пернатому шею.
На последний гортанный крик птицы, полный благодарности и свободы, прибежала мама. В её глазах было столько непонимания, что никакие слова неспособны были растопить этот лёд. Беднягу похоронили за домом, провели целую церемонию. Жалкое зрелище. Хотелось рассмеяться им в лица, взять за шею и втолковать, что они тоже несвободны, тоже заперты, тоже уже на пути к своей смерти. Вместо этого меня отправили к психологу, чтобы я "поборол свою тягу к насилию". Насилие, впрочем, никогда меня не интересовало. Психологом оказалась милая женщина, которая пыталась вытянуть из меня правду, но всё, что она смогла получить - противоречащие друг другу ответы, разница тембра и скорости разговора, а также постоянно разные позы и эмоции. Я водил её за нос, а она послушно бежала следом, выискивая настоящего меня среди сотен этих масок и притворств. Иногда мне хотелось рассказать ей про то, что все мы - узники в клетках, которые потому не замечают этого, что родились в них и не знают иной жизни. Но некоторые, вроде меня, мы осознали своё положение, и хоть мы - слепцы, бредущие наугад, но мы стремимся к свободе на основе одних лишь инстинктов. Хотелось увидеть, как вытянется её лицо, когда она тоже поймёт. Но она была слишком слаба, я не хотел никому навредить, поэтому промолчал.
Клетку я сохранил. Иногда мне доводилось подходить к ней перед сном, открывать дверцу и пытаться просунуть голову внутрь. Мне казалось, что сделав это, поместив себя внутрь, кто знает - быть может я бы нашёл того, кто меня там запер, и он отпер бы дверь, позволил бы снова быть собой, вдыхать весенний ветер и радоваться жизни. Вместо этого пустота начала становиться всё сильнее и сильнее. Я чувствовал, как её липкие пальцы впиваются в мою кожу, выпивая всю энергию, которая у меня оставалась. Когда я оставался один, то чувствовал, как мои чувства и мои воспоминания падают в эту дыру, пропадают из жизни, как вместо них меня наполняет тоска и меланхолия.
В конце концов мне удалось примириться с собой. Я научился бороться с одиночеством посредством других людей, заполняя ими свою пустоту, хотя бы на время. Как фанатик ходил я от дома к дому, не решаясь подолгу быть с собой. Однако ничто не могло спасти от кошмаров. Я метался во сне, кричал и стучал по кровати руками. Я пытался выбраться из клетки, но она не поддавалась. Отнюдь, с каждым разом она сжималась всё больше и больше. Вскоре я уже не смогу стоять в ней. Внутри меня начало формироваться четкое ощущение, что когда клетка раздавит меня во сне, я умру и здесь. Моя воля к жизни будет расплющена этим кошмаром, этой дилеммой, в которой я осознаю себя узником, однако понятия не имею, что такое свобода и как к ней устремиться.
И вот он я - непринятый обществом изгой, запертый в стенах, из которых ему никогда уже не выбраться. Когда-то давно, несоизмеримо давно, мне подарили птицу в клетке, и я свёл себя с ума, пытаясь найти смысл такому существованию. Моё желание быть свободным рвалось из меня наружу, требовало удовлетворения, но в тоже время не понимало, как именно я должен это сделать. Является ли смерть свободой? Будет ли самоубийство актом освобождения или всего лишь закономерным итогом всех терзаний? Люди говорят, что я болен, потерялся в себе, параноидальный шизофреник. Но за всеми этими ярлыками скрывается лишь страх: они боятся признаться себе, что я прав, боятся ощутить эту сосущую пустоту, которая сокрыта внутри них за ширмой. Они решили, что проще будет оградиться от меня, защитить себя от режущей правды. Теперь я просто тень, бредущая по бесконечным каменным коридорам и спрашивающая каждого встречного, не знает ли он, где ключ от той клетке, в которой она заперта.
___
я заревел и не смог читать дальше, прости