Очень недолго продолжалось подлинное его увлечение, то
состояние его души, при котором Людмила ему представлялась в
обольстительном тумане, состояние ищущего, высокого, почти
неземного волненья, подобное музыке, играющей именно тогда,
когда мы делаем что-нибудь совсем обыкновенное -- идем от
столика к буфету, чтобы расплатиться,-- и превращающей это наше
простое движенье в какой-то внутренний танец, в значительный и
бессмертный жест.
Эта музыка смолкла в тот миг, когда ночью, на тряском полу
темного таксомотора, Людмила ему отдалась, и сразу все стало
очень скучным,-- женщина, поправлявшая шляпу, что съехала ей на
затылок, огни, мелькавшие мимо окон, спина шофера, горой
черневшая за передним стеклом.