Когда я увидел этого голубя, сидящего на тротуаре площади, я даже не сразу понял, что это голубь. Он не был совсем птенцом – пожалуй, что-то среднее между птенцом и взрослой птицей. Вряд ли он уродился таким; скорей всего, его поразила болезнь, но смотреть на него без боли было невозможно. Совсем щуплое неразвитое тельце, всклоченные перья, голова изуродованной формы, затянутые бельмом глаза и искривлённый клювик – он напоминал юродивого среди себе подобных. Единственное, что напоминало в нём птицу мира – его красивые, как будто по ошибке приставленные сизые гладкие крылья. И он вжимался в свои крылья как в доспехи, пытаясь удержать голову на весу, но это получалось с трудом – так слаба была шея. Так он сидел на пешеходной части, поднимая с трудом голову от брусчатки и вновь теряя равновесие, то открывая, то закрывая клюв, порядком не сходившийся.
Как он оказался под автомобилем, я не увидел. Может быть, по наитию он перебрался в это сомнительное укрытие, но там я нашёл его, когда принёс семена и воду. На то, что он хотя бы попьёт, надеяться не приходилось, но, пожалуй, это единственное, что можно было сделать. Ведь многие вещи люди делают больше для того, чтобы не очернить себя перед своей совестью, нежели для того, чтобы что-то изменить. Как цветы на кладбищах не нужны умершим – они нужны живым для того, чтобы помнить.
И что странно: редкий человек проходил мимо, не глядя. Многие останавливались и с неподдельным сожалением смотрели на птицу, хотя и были бессильны. И даже усталый дворник, убиравший площадь перед ночью, не тронул ни безжизненное тельце голубя, ни очищенные семена, ни плошку с водой.
Только поливальные машины, проходившие вереницей спустя пару часов, мощными струями воды смыли с тротуара оставшиеся следы боли и бессилия, так часто неразлучных в нашей жизни перед последней чертой.