В этот день я всегда заезжал к её родителям. Каждый год вот уже почти десять лет.
Не могу сказать, что заезжал к ним чисто из вежливости – нет, мы по-прежнему продолжали общение на правах старых знакомых, да и с её младшим братом часто виделись по работе. Мы, как правило, не заговаривали о ней напрямую, но рассказывали друг другу о нашей жизни, мечтах и планах. Они не разучились мечтать, они замечательные люди. А тогда мне казалось, что для них мир отныне остановился во вращении. Но вот ещё одно двенадцатое сентября, я держу в руках бутылку красного сухого и обязательно букет из двадцати трёх белых тюльпанов. Точно такой же, какой подарил когда-то ей в этот самый день, день её рождения. Двадцать третий. И последний.
Накануне вечером бабушка заходит ко мне в комнату и присаживается неуверенно на диван. Долго сидит в раздумье, а потом произносит очень тихо:
– А ведь завтра-то… это…
– Да, – отвечаю. – Завтра.
Бабушка вздыхает и опять молчит. Немного погодя поднимает на меня глаза:
– Поедешь?
– Поеду, да.
Тишина. И напоследок она спрашивает:
– А это… сколько ей исполнилось бы?
И я терпеливо отвечаю, хотя мне кажется, она и сама прекрасно помнит. Спрашивает просто от неловкости. И каждый год эта цифра возрастает на единицу. На этот раз я ответил:
– Тридцать два.
Бабушка сокрушённо качает головой, поднимается с дивана и выходит.
Тридцать два. О чём думают люди в этом возрасте? Какими тридцатидвухлетними мы, казалось, будем, когда нам ещё по двадцать три? Что ждём мы от этих лет, что между двадцатью тремя и тридцатью двумя? И совершенно невозможно представить себе этот мир, когда в нём не станет тебя самого.
Наверное, её родителям больно оставаться одним по вечерам. До сих пор мне приходят на ум картины того страшного года, а что же видят они в одиночестве – и представить трудно. Но с каждым годом меня всё больше и больше мучает одна вещь: ведь когда-то всё изменится. Когда-то у меня появится семья, родятся дети, и вполне может быть, что кто-то из них родится двенадцатого сентября. И детям мне будет очень трудно объяснить, почему столько-то лет назад их папа любил не маму, а какую-то другую, отчего он до сих пор помнит каждое её слово, тёплый взгляд девчонки и совершенно иной взгляд, когда они оставались наедине. Я не смог бы так обидеть свою семью. И рано или поздно, наступит тот момент, когда на вопрос бабушки «Поедешь?» я отвечу: «Нет, завтра нет». В этот день её родители, я знаю, поймут и простят меня, но мне самому от этого станет только ещё тяжелее. Потому что я знаю, что с кем бы я ни был, где бы ни был – нас всегда двое. И этого мне уже не изменить. Мне придётся врать жене, если я захочу создать семью. Врать детям. Врать своим молчанием. Несмотря на то, что жизнь идёт, и ничего зазорного нет в том, что моя личная жизнь сдвинется с места, но ведь самый строгий судья всегда ты сам. И за своё молчание ты трижды казнишь себя на эшафоте честности.
Я не хочу, чтобы это произошло. Думать не могу об этом. Да, мне тридцать три, и я заеду к её родителям завтра. Посмотрю на их постаревшие лица, потускневшие глаза, удивлюсь тому, как быстро… а когда приеду домой, сяду в углу комнаты и закрою глаза, вспомню их теми, девятилетней давности, живыми и весёлыми. Вспомню её брата, славного отчаянного паренька, и малютку сестру, серьёзную и тихую. Со временем все они изменятся, время знает дело. Повзрослеют, расцветут, постареют. Все, кроме неё.
А ей всегда будет двадцать три.