Стопка конвертов, самых разных, начиная от обычных почтовых в духе советского времени, и заканчивая самодельными. В каждом конверте лежат листочки. Некоторые ещё совсем новые, белые, некоторые успели потемнеть. Письма, молчаливые свидетели. Строчки бегут одна за одной, неровные, раскосые. Никогда прежде не перечитывал давнишние письма, а вот теперь, когда решил взвесить свой груз нескольких лет, они попались мне на глаза. Разложил конверты по датам, начиная с самых давних, и начал открывать их по очереди.

Самое давнее письмо датируется ещё двухтысячным годом. Не так уж давно, кажется. Это будто где-то рядом, как за углом. А десять лет уже пролетели. Десять лет, время немалое. Да и письмо еще детское, справедливости ради. Но всё равно интересное.

Затем наступает череда школьных писем. Первая влюбленность, первые признания. Но, видимо, чёрствость взяла свое, ибо перечитывая их, ничего внутри меня не колыхнулось. Кроме улыбки над школьной романтикой ничего эти письма во мне не пробудили. Эти полу-письма – полу-записки мы передавали друг дружке на переменках, оставляли в тайниках, отправляли с «посыльными» – чего только не выдумывали! И, главное, были уверены, что никто ничего никогда не узнает. Даже отчасти боялись, что узнает хоть кто-нибудь, особенно учитель. Чем ближе к выпускному, тем записки становятся разумнее и даже вычурнее, наверное. Вот он, возраст даёт о себе знать! Смешно. Лучше бы продолжали писать так же, как и в восьмом классе. Хоть искреннее звучало. Впрочем, в десятом классе мы тоже дали жару. Что-то обошлось без писем, а что-то без них обойтись не смогло. И уж конечно, не обошлись без писем тяжкие расставания. Уже тогда, карапузы, понимали, что написать: «Я с тобой гулять больше не пойду» гораздо легче, чем произнести вслух, глядя в глаза. И самая коварная фраза, которая просто контрольным в голову добивала брошенную пассию: «…никогда не пойду».

А вот письмо, датированное две тысячи третьим годом. Навсегда запомню, как мы бежали с подругой на соревнованиях, и она заплутала на ориентировании. Тогда мы бросили всё к такой-то матери, сели, отдохнули, потом взяли одну карту и пошли потихоньку собирать контрольные пункты. Конечно, место нам и не светило, да и не очень-то стремились. Зато в благодарность у меня осталось это письмо, где подруга обещает слать такие же благодарственные письма за ту помощь каждые десять лет. Следующее должно прийти тринадцатого декабря две тысячи тринадцатого года, через год после конца света. Интересно, она вспомнит?

Дальше идут последние письма, пришедшие за эти полтора года. Да, всегда можно позвонить, встретиться, переписаться в чате, но письма – это вечное. Письмами мы никогда не пренебрегали и доверяли им порой самое откровенное, самое дорогое. Только вот теперь читать их как-то странно, как будто их писали не мне, а другому человеку. Будто это всё было где-то не со мной и не здесь. Наверное, так и есть. Каждая дружба и любовь тем более создает свой, невидимый мир, в котором всё видится иначе, нежели в быту. Розовые очки, если хотите (не люблю клише).

Надо было начать читать письма в обратном порядке, чтобы закончить просмотр почты с улыбкой. Бумажные письма, кораблики во времени, самолётики в пространстве. Летят, летят, и не знаешь, когда опустятся в раскрытые ладони. Иногда их приходится ждать годами. Но что поделать – бумажному самолётику очень сложно преодолеть столь большой путь. Вот они и желтеют, приобретая цвет истории судеб. Лежат на столе, словно кипа жёлтых осенних листьев берёз. Они даже чем-то похожи: они никогда более не будут зеленеть и радовать душу как раньше. Они могут только напомнить о чём-то добром, тёплом, но ушедшем безвозвратно, словно дивное солнечное лето.

Только лето для берёзовых листочков длится несколько месяцев, а для писем иногда – целые десятилетия.