В шесть утра в марте сложно понять, глядя на небо, каким будет день: ясным или пасмурным. Небо ровное бело-серое; ни изъяна, ни облака. Только мне с самого пробуждения казалось, что сегодня непременно должно быть ясно, несмотря на то, что за ночь под снегом скрыло весь двор, низкие покосившиеся избы и только-только оттаявшую дорогу.

Я ждал солнца до восьми утра, когда стало ясно, что оно сегодня не покажется.

Мне казалось, люди по весне должны быть радостными и улыбчивыми, ведь весна – это чуть ли не последнее и единственное, что ещё может всколыхнуть в человеке хоть какие-то чувства. Воздух уже не обманешь вернувшимися холодами: он пропитан запахом весенней оттепели и талых ручьёв так сильно, словно запахом табака, и люди не могут не ощущать этого. Я всматривался в лица прохожих, пытаясь увидеть в них каплю радости или светлого ожидания… Но это было невозможно, как нельзя смотреть на кирпичные стены вместо лиц. Взгляд людей был одинаковым: острый, сфокусированный вдаль, ничего вокруг не замечающий и до ужаса остекленевший. Меня носило по всему бульвару не то в панике, не то в припадке, но в каждом из них я видел лишь одно. Чудаки.

Мне казалось, сегодня непременно должно что-то произойти. По пути домой я остановился на развилке занесённых тропинок и прислушался к себе. На долю секунды искра вспыхнула в голове, словно молния сверкнула: навязчивая идея подталкивала меня к почте, ноги уже не шли – они несли меня, а руки тянулись к ключику от заветного ящика. Мне показалось, сегодня именно тот день, когда кто-нибудь пришлёт мне письмо. Так бывает: подумав о чём-то единожды, уже не можешь отделаться от ощущения незаконченности, пока не убедишься. И думал я только об одном: быть может, это то самое письмо, которого я ждал больше всех других на свете. Мысль эта заставляла сердце биться и отдавать гулким постукиванием в висках.

Секунда потребовалась на то, чтобы, влетев в отделение, открыть дверцу ящика.

Меня встретила зияющая пустота.