…Он почти не помнит, как в бешенстве разбил свою копилку, как примчался на вокзал, как совал смятые бумажки в окошко кассы, как дрожащими руками забрал у равнодушной кассирши сдачу и свои первые в жизни железнодорожные билеты, как, укрывшись с головой, лежал на жесткой полке плацкартного вагона, снова и снова перечитывал насмешливые слова и трясся от злости. Как десятки раз писал и стирал «молись, сука грязноротая» и «готовься, я еду». Как на пересадке в Самаре купил в вокзальном буфете сырники со сгущенкой, но не смог заставить себя съесть хотя бы кусок, только слизывал сгущенку с вилки, запивал ее горячим чаем и злился, злился на тупую дуру, из-за которой сорвался с места и едет теперь через всю страну в какие-то сибирские ебеня, и на себя, такого жалкого и никчемного, застрявшего ночью в чужом холодном городе без багажа и почти без денег.

В день встречи его колотило, он уже не понимал, от волнения или от ярости. Вывалился из вагона, сразу ее узнал, подошел на ватных ногах, хотел плюнуть ей в лицо, намотать волосы на кулак, сказать что-то обидное, ударить, сделать хоть что-то, чтобы это ее хорошо знакомое душное самодовольство вскипело и тут же пролилось горячими слезами. Но горло, в котором трепыхалось готовое вырваться сердце, будто сжали жесткой рукой, и он захлебнулся своими грязными словами. Она приветливо и с любопытством смотрела на него яркими, ему показалось, слепящими, глазами, медлила. Потом, будто стряхнув морок, спросила: "Надолго приехал? А где твои вещи?"  – и, не дождавшись ответа, смело взяла его за руку и потащила в ближайшее кафе.

Там, грея пальцы о кружку с горячим какао и глядя в стол, он сумел справиться с волнением, но сказать так ничего и не смог. Она, то ли от живости характера, то ли понимая его состояние, болтала за двоих, несла дикую чушь про подруг, про школу, про каких-то котов, но это почему-то успокаивало.

…В электричке он сел сзади и наискосок, через пару сидений от нее. Отвернувшись и подперев щеку рукой, смотрел, как деревья за окном сливаются в серо-зеленую стену и представлял, как перелезает через эту стену, а за ней до горизонта поле. И оно, конечно, заминировано, потому что была война, и все погибли, остался только он и, может быть, где-то есть еще люди. И он сначала идет к ним по этому полю, стараясь разглядеть и обойти мины, а потом бежит, надеясь нарваться хоть на одну, потому что людей нет, и вообще ничего нет и не будет, только это поле с прошлогодней жухлой травой, серое тоскливое небо, тишина и холодный ветер.

Фантазировать быстро надоело, и он стал смотреть ей в затылок. Она будто почувствовала, обернулась, махнула ему рукой. Он помедлил для солидности, подошел неспеша. Глядя на него снизу вверх, она похлопала себя по бедру, обтянутому джинсами, а потом по сиденью рядом с собой, будто собаку подзывала. На миг в его глазах полыхнула радость, но он потушил ее, опустив веки, упрямо сел на соседнюю лавку спиной к ней. Впрочем, тут же не выдержал, заерзал, устраиваясь так, чтобы видеть ее хотя бы краем глаза.

Впервые она оказалась так близко. Не дыша, он разглядывал ее шею с тонкими, похожими на шерстку, волосками, краешек тоже какого-то мохнатенького, полупрозрачного в луче заходящего солнца розового ушка. Видимо, она снова почувствовала его взгляд, потому что ушко порозовело сильнее, а затем цвет разлился и по нежной шее. Он уже не помнил, как хотел грубо смять эту шею, оставляя на ней синие пятна мести, не помнил, зачем провел в пути три дня, забыл обиду, злость, желание ранить сильнее – все это исчезло, как айсберг, попавший в теплый Гольфстрим, переплавилось в нарастающую волну нежности, и он уже знал, что эта волна затопит его с головой, и что он перед ней бессилен. Почти не осознавая, что делает, он потянулся тонкой рукой к этой розовеющей шее, но оказалось, что они уже приехали, и нужно выходить.


Открывая ворота, она немного повозилась с замком. Он хотел помочь, протянул руку, но ржавый замок уже поддался, и ворота распахнулись со скрипом. А вот дверной замок поддаваться не спешил, и ему все-таки пришлось помогать. Забирая ключ, он коснулся ее теплой руки, и от этого все его тело прошило током, а в голове будто взорвалась бомба, на секунду лишив зрения и слуха. Но он справился с собой и, поковырявшись в замке слабеющими руками, открыл дверь.

В доме было прохладно и затхло. Она сразу засуетилась, бросилась открывать окна, захлопала дверцей холодильника, загремела посудой… "У тебя есть обратный билет? Нет? Тогда поживешь тут несколько дней. Я тебе продуктов оставлю. Сможешь себе что-то приготовить?" Меньше всего на свете его сейчас волновала еда. Стоя посреди кухни, он смотрел, как она нарезает хлеб, и все, чего ему хотелось, это прижать ее руки к телу, накрыть всю ее собой, найти губами ее рот…

Он шагнул вперед, сжал ей руку, вырвал нож, развернул ее к себе и увидел ужас в мгновенно остекленевших глазах. Что-то внутри него удовлетворенно шевельнулось и растеклось по венам приятным теплом. Он позволил себе насладиться ее страхом пару секунд, а затем отшвырнул нож, прильнул к ней и горячо зашептал: "Ты меня боишься? Что ты, детка, не бойся, я тебе плохого не сделаю." Она задрожала, прерывисто, со всхлипом втянула в легкие воздух, обняла его и, уткнувшись в плечо, выдохнула беззвучно: "Господи, какой же ты дурак…"