Она двигалась по теплой густой топи, не имея определенной цели. В одних местах проверяла глубину длинным шестом, в иных просто протаптывала кочку ногой. Иногда, она резко проваливалась вниз, и сердце уходило в пятки. Ей становилось так страшно, что его, даже, временами, щемило, и оно заходилось страшным стуком. Она останавливалась. Ей приходилось прокричать ту жуть, что успела поселиться за эти доли секунд в ней. Потом же, вытирая слёзы грязной ладошкой, она вытаскивала себя из очередной трясины за волосы, как Мюнхгаузен, и продолжала сложный путь.

Она шла уже долгое время, и всё никак не могла привыкнуть к разнообразию здешней фауны: стрекозы, с их тихими крылышками; лягушки, с громким переливчатым кваканьем; плач кулика где-то вдали; еле слышный перебор ног лося, и его похрустывание сочным осотом; клацанье клюва цапли, ищущей себе на пропитание нерадивых "путешественниц"; неслышное скольжение змей по кочкам и меж камышами, в поисках сытного корма.

А нечасто растущие деревья, шептали голосом ветра ей свои сказки, заставляя её иногда прервать свой путь, и, закрыв глаза, наслаждаться этим бархатным рокотом, пока не чувствовала на своих лодыжках, нежно стягивающие руки" топи.

В ответ, она тихонько напевала ему песни, читала стихи, а иногда и какие-то истории. Он взлохмачивал её волосы, будто трепля по голове, и уносился в свои неведомые края, чтобы снова, через некоторое время, возникнуть и захватить её внимание. 

 

Как-то раз, он принёс ей запахи полыни и отзвуки нежной песни, лишь тихую мелодию, но она пробудила перед ней дивные картины и наполнила душу мягкой грустью. Она поблагодарила его, наполнив мелодию словами, что шли на ум, и он легонько закружился вокруг неё, будто придя в восторг от того, что она придумала. Её захватила волна тепла, и, как ей чувствовалось, теплые руки невесомо сжали её в объятиях. Это длилось лишь мгновение, но каким чарующим оно было.

 

Теперь, каждое ее утро начиналось с новой мелодии, каждую из которых он сопровождал ароматом цветов, а иногда и маленькими головками соцветий, которыми он осыпал её, под заливистый смех девушки. Она выбирала кочку посуше, расправляла на ней плащ, снимая его с плеч, удобно устраивалась, а он "играл" ей. Она вслушивались всей собой в песнь ветра, вбирая её в себя, и рождала слова, от которых он обретал силу, всё вдохновлённее наигрывая ей мотив, погружая её в прекрасный мир беззаботности и радости.

 

Но она не могла петь вечно, и когда слова смолкали, он мягко ложился на её плечи и постепенно возвращал в явь. Пелена наваждения спадала с её глаз, и она медленно вставала с пригорка, отряхивала плащ от прилипших комочков земли,  надевала его и продолжала свой путь. Ветер уносился прочь, напоенный её голосом, мыслями и желаниями. Он летал в лазурной выси и по золотым полям, в холодных высотах гор и по опалённым солнцем равнинам,  проносился над морской гладью и огибал барханы высушенных песков, находя  для неё всё больше красивых и разных напевов.

 

Так же он продолжал, и рассказывать ей сказки своим чарующим шепотным голосом: о разных местах, где он побывал, куда стремился ещё попасть; о  людях и существах, живущих в неведомых землях; о добрых и злых духах, мучающих сознание безумцев;  о кровавых войнах, уносящих целые народы и, даже, миры и о многом-много другом... Иногда он приносил голос чужих слов или обрывки чужих мыслей. Было интересно услышать их так, как казалось ему правильным, ведь ей стало интересно понять его, понять как это – быть ветром.

 

А путь вглубь топкой действительности продолжался, сопровождаемый мелодичными звуками, что принёс ветер и звонким голосом девушки, что, ещё немного, и перестанет касаться земли…