Морок весны белого цвета постепенно растворяется. Слушайте, а если это идут по мою душеньку? Уж больно он большой. Застываю на уровне второго этажа и смотрю на него. Батюшки святы! Да у него ж нет лица. Только грязная серая маска с прорезями для глаз. Обоженная лысина. Для полноты картины мачете не хватает. Черт его знает чего их так манит сюда с той стороны нашего болотца. Видать волки еще не всех съели.

Вздыхаю. Запах мокрого железа проникает меня, пробуждая воспоминания.

Только тогда было раскаленное железо. Полуобнаженное тело. Смотрю на него с легким восторгом. Огромный молот мерно взлетает к потолку, чтобы затем безапелляционно обрушится на красную от жара заготовку. 

От него разит потом и одиночеством. Откладывает молот. Берет своей лапой бутылку и делает огромный вдумчивый глоток. Вижу, как ходит кадык. Бугры плоти переливаются под кожей. Неприлично желание разорвать его цепями, как в том фильме. Это было бы почти искусство. 

Но я не из числа сенобитов, а он – лишь плоть, наделенная сознанием. Швыряет пустую бутылку в металлическую урну. Возвращается к работе. Металл под его ударами превращается из безликой заготовки в цветок. Кроваво-красную розу, что раскалена пламенем печи. 

Он бережно кладет цветок на наковальню, а вслед за тем начинает снимать с себя кожу. Под ней не плоть, а пламя. И когда пламя прогорает, от него ничего не остается. Только бесформенный кусок кожи на полу, да роза на наковальне. 

Вздыхаю. Вот я уже на уровне первого этаже. Размыкаю руки. Спрыгиваю на влажную землю. Поворачиваюсь к человеку в маске.