Третью «опухоль» Солженицына Шмеман видит в области религиозного сознания. Из той же дневниковой записи видно, что, по мнению о.Александра, Солженицыну не хватает радиальной новизны христианства: «К Богу можно так или иначе возвести наши "ценности", Христос требует их "переоценки". Всякая иерархия ценностей может быть "санкционирована" упоминанием Бога, только одна - абсолютно отличная от всех - возможна со Христом. Религия Бога, религия вообще может даже питать гордость и гордыню ("Мы русские, с нами Бог"). Религия Христа и Бога, в Нем открытого, несовместима с гордыней. С Богом можно все "оправдать", во Христе - то, что не умрет, не оживет».

Представления Солженицына о вере, замечает Шмеман, находятся в рамках «приглаженного сусального Православия нашего детства»: «Солженицын не знает, конечно, что за ужас был так называемый "Закон Божий", сколько детей именно он навсегда отвратил от Церкви...» (запись от 20 апреля 1982).

Сам едва ли не наполовину украинец, выросший в ранние годы при звуках украинской речи, Александр Исаевич так и не научился любить Украину. После краха коммунистического режима в СССР в сентябре 1990 года тиражом в несколько миллионов экземпляров была отпечатана брошюра Солженицына «Как нам обустроить Россию», - программный документ, в котором есть и специальная глава для украинцев и белорусов. «Это все - придуманная невдавне фальшь, что чуть не с IX века существовал особый украинский народ с особым не-русским языком», - пишет здесь «вермонтский затворник».

Вернувшись в 1994 году в Россию, Солженицын резко высказывался против независимости Украины. Весной этого года он написал, что называть украинский Голодомор 1932-1933 годов геноцидом - это «обезумелые басни», выдуманные украинскими националистами для «западных ушей».

Интересна запись в дневнике Шмемана от 31 мая 1975 года, уже после ряда встреч с Солженицыным: «Цель, задача Солженицына, по его словам, - восстановить историческую память русского народа. Но, парадоксальным образом, эта историческая задача исходит из какого-то радикального антиисторизма и также упирается в него. Символ здесь: влюбленность - иначе не назовешь - в старообрядчество. При этом теоретическая суть спора между старообрядцами и Никоном его не занимает. Старообрядчество есть одновременно и символ, и воплощение "русскости" в ее, как раз, неизменности. Пафос старообрядчества в отрицании перемены, то есть "истории", и именно этот пафос и пленяет Солженицына. Нравственное содержание, ценность, критерий этой "русскости" Солженицына не интересует. Для него важным и решающим оказывается то, что, начиная с Петра, нарастает в России измена русскости - достигающая своего апогея в большевизме. Спасение России - в возврате к русскости, ради чего нужно и отгородиться от Запада, и отречься от "имперскости" русской истории и русской культуры, от "нам внятно все...". В чем же тут соблазн? В том, что С. совсем не ощущает старообрядчества как тупика и кризиса русского сознания, как национального соблазна... "Русскость" как самозамыкание в жизни только собою и своим - то есть, в итоге, самоудушение... В примате национального над личным. В "ипостазировании" России в одном из ее "воплощений". В антиисторизме, отрицающем возможность развития самого "национального", оказывающегося какой-то сверхвременной "данностью"».

Вторая «болезнь» Солженицына, по мнению отца Александра - идеологизм, некое злое «ленинское начало» в нем: «Солженицыну, как Ленину, нужна в сущности партия, то есть коллектив, безоговорочно подчиненный его руководству и лично ему лояльный...»

Ты от спайса отойди, прежде чем такую хуйню писать

Во всем виноват Николай 2