На Марсовом поле сегодня особая дата.

Приди туда ночью и вспомни, что видел во снах.

За час до рассвета на поле приходят солдаты,

Убитые в разное время и в разных местах. 

Здесь тысячи мертвых солдат всех эпох и народов,

Из пепла, из древних курганов, обугленных лодок,

Из выжженных бункеров, из потонувших галер.

Вот лучник Ассирии, с ним его верные стрелы.

За ним, подпирая копьем непослушное тело,

Стоит пополам перерубленный легионер.

И здесь же стоит кривозубая рать Чингисхана,

Их лица ужасны и так же ужасны их раны.

За ними - железные рыцари в черных крестах.

Драгуны в изрезанных саблями синих мундирах

Сидят у костра, говоря о своих командирах,

О долгих походах и славных прошедших делах.

Сидит на броне, прикурив от чужого окурка,

Советский танкист, вот его обгоревшая куртка,

На месте, где должен быть орден, чернеет дыра.

Вот немец, раздавленный танком, поднялся из грязи.

Еще один только пришёл, он убит под Бенгази,

Открыт его рот - перед смертью он крикнул "Ура!"

Все эти солдаты, познавшие гибельный запах,

В истлевших шинелях, в изъеденных ржавчиной латах,

Уснувшие в тесных объятиях братских могил,

Давно разучились стареть, им не снятся кошмары,

Вовеки веков не страшны им небесные кары,

Не падали звезды и ангел ещё не трубил.

Не двигайся, слушай молчание, будь осторожен.

Привыкни к тому, что здесь пахнет обугленной кожей,

Смотри и не бойся гноящихся ран на груди.

Им хочется спать. Скоро утро. Солдаты устали.

Предутренний ветер срывает с мундиров медали.

Теперь уходи.

Ты видишь себя на экране в кино про ковбоев
с торчащей в зубах сигаретой и с кольтом в руке.
Ты помнишь себя заблудившейся пулей в виске,
последним царем на горящих развалинах Трои
и трупом, плывущим в каноэ по черной реке.

В покинутом городе стынет на кухне обед.
Кино продолжает идти, как ни в чем не бывало.
Никто не узнает конца и не вспомнит начала,
как будто прошло между ними две тысячи лет.
Все стало таким же, как ты. Безвременье настало.

Ты вспомнил себя луноходом, забытым в пыли.
Ты вспомнил себя Гулливером в руке великана
и каменным идолом, брошенным в жерло вулкана.
Спи дальше и знай, мы еще никуда не пришли.
Аквариум с рыбками лопнул на дне океана.

Такое случалось и раньше. И вот оно снова.
Садишься в купе. Как всегда, на вечернем вокзале
по запаху рельс мы находим все то, что искали.
Проходит секунда, и ты превращаешься в слово,
в то самое слово, которое было в начале. 

Пойдешь в магазин

купить сигарет -

и вдруг пойдет дождь.

Ты встанешь на полдороги

на детской площадке, 

где скамейки, качели, песочница.

Снимешь ботинки, 

заберешься в песочницу

и пророешь её до земли

пальцами ног.

***

Ты развяжешь шнурки в ботинках и поправишь упругий галстук, 

расстегнешь на груди рубашку, похрустишь пересохшим горлом.

Съешь таблетку, споешь молитву и в песочницу встанешь голым.

Ты останешься там надолго. Вот теперь, дружок, ты попался.

Это будет совсем не страшно, это будет смешно и вздорно!

Лишь представь себе, как минута растянулась на сотни лет.

Улыбнешься, 

раскинешь руки, 

пустишь в землю ногтями корни

и почувствуешь, как под кожой

зашевелится короед.

Задубели кривые пальцы, 

задрожали ветвисто руки

как с древесного перепоя, 

как с осеннего перегноя

осыпаются листья с веток, 

издают под ногами звуки

и стекает смолой твой голос:

Что случилось?

И где я?

Кто я?

Из земли выпадают зубы - это старость, всего лишь старость.

У тебя заслоилось мясо - то внутри кольцевался год.

И когда ты поймешь, что мясо до последней закольцевалось, 

У тебя запотеет череп:

у земли есть огромный рот!

В этот рот опускают мертвых, он жует и глотает кости.

Ненасытный, беззубый, тесный, отсыревший в вонючей мгле.

В этих рыхло-червивых деснах из гробов застревают гвозди.

Это знание бьет в затылок:

ты пойдешь на обед земле!

Или, может быть, повезет

и тогда ты пойдешь на ужин.

Романтический!

При свечах!

***

Что же делать?

О, что же делать?

Неужели повеситься?

На ближайшем суку!

Да!

Но на чем я повешусь, ведь я же дерево!

Так.

Вылезай из песочницы.

Вытаскивай ноги одну за другой, 

одну за другой, 

одну за другой...

Это не корни, это всего лишь ноги.

А теперь возьми этот детский совочек, 

наклонись-ка пониже к земле

и кушай её.

Кушай, родимую.

С солью и с перцем.

Ешь землю, пока земля не съела тебя.

Съешь Землю, чтобы она не съела тебя!

Каждый твой глоток сырой земли -

шаг к твоему бессмертию

и к бессмертию всего человечества.

Вперед!

ешь, товарищ, сырую землю!

ешь, ломай зубы о камни!

ешь её вместе с цветами

ешь её вместе с червями

ешь её вместе с кротами

ешь её вместе с нами!

ешь её вместе с грибами

ешь её вместе с камнями

ешь её вместе с зубами

ешь её вместе с нами!

ешь её как мы!

ешь её лучше нас!

ЕШЬ ЕЁ С НАМИ

ЕШЬ ЕЁ КАК МЫ

ЕШЬ ЕЁ С НАМИ

ЕШЬ ЕЁ ЛУЧШЕ НАС

ЕШЬ ЕЁ С НАМИ

ЕШЬ ЕЁ КАК МЫ

ЕШЬ ЕЁ С НАМИ

ЕШЬ ЕЁ ЛУЧШЕ НАС

ЕШЬ ЕЁ С НАМИ

ЕШЬ ЕЁ КАК МЫ

ЕШЬ ЕЁ С НАМИ

ЕШЬ ЕЁ ЛУЧШЕ НАС

ЕШЬ ЕЁ С НАМИ

ЕШЬ ЕЁ КАК МЫ

ЕШЬ ЕЁ С НАМИ

ЕШЬ ЕЁ ЛУЧШЕ НАС

ЕШЬ ЕЁ С НАМИ

ЕШЬ ЕЁ КАК МЫ

ЕШЬ ЕЁ С НАМИ

ЕШЬ ЕЁ ЛУЧШЕ НАС

В тамбуре курят четверо. Первому двадцать пять на вид.
Он выпускает струйку дыма, кашляет и говорит:

"Убили меня в сорок первом, в битве под Киевом, у Днепра,
Видишь, в моей гимнастерке осталась на память о том дыра.
Я похоронен в руинах дома, где мы засели тогда втроем.
Немец для верности кинул гранату в дверной проем."

Второй говорит: "У меня все скучно. Я утонул в шестьдесят шестом.
Были в деревне, купались в речке на тихой заводи под мостом.
Я неудачно нырнул с ограды. Мне было двадцать три.
Господи, посмотри на меня. Господи, посмотри."

А третий смеется: "Прекрасно помню. Мне было пятьдесят.
Я, как нормальный покойник, умер в постели пять лет назад.
В тот день на работе мне стало плохо. Я еле дошел домой."

Четвертый молчит и думает:
"Я живой."

Женщины не могут хранить тайны, но ни одна из них не разболтает то, что у неё на сердце.

Если быть ребёнком значит учиться жить, то быть взрослым значит учиться умирать

Узнав, чего хочет человек, ты узнаёшь человека.

Время всё лечит, хотите ли вы этого или нет. Время всё лечит, все забирает, оставляя в конце лишь темноту. Иногда в этой темноте мы встречаем других, а иногда теряем их там опять.

Прошлое, как шкаф: не следует залезать слишком глубоко. Там всегда может прятаться монстр, готовый укусить.

Мы так часто обманываем себя, что могли бы зарабатывать этим на жизнь.

Те вещи, которые нужны по-настоящему, за деньги не купишь.

Единственный способ жить - это жить. Говорить себе: "Я могу это сделать", - даже зная, что не можешь.

Люди не становятся лучше – только умнее. Они не перестают отрывать мухам крылышки, а лишь только придумывают себе гораздо более убедительные оправдания.

Наверное, не существует пределов ужаса, который может испытать человек.

Слушай большую идею: был на земле один день, и в средине земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал другому: «будешь сегодня со мною в раю». Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения. Не оправдывалось сказанное. Слушай: этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека — одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после Ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. А если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо своё же не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль. Для чего же жить, отвечай, если ты человек?
— Это другой оборот дела. Мне кажется, у вас тут две разные причины смешались; а это очень неблагонадёжно. Но позвольте, ну, а если вы бог? Если кончилась ложь, и вы догадались, что вся ложь оттого, что был прежний Бог.
— Наконец-то ты понял! — вскричал Кириллов восторженно. — Стало быть, можно же понять, если даже такой как ты понял! Понимаешь теперь, что всё спасение для всех — всем доказать эту мысль. Кто докажет? Я! Я не понимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет Бога и не убить себя тотчас же? Сознать, что нет Бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал — есть нелепость, иначе непременно убьёшь себя сам. Если сознаёшь — ты царь и уже не убьёшь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнёт и докажет? Это я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать. Я ещё только бог поневоле и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие. Все несчастны, потому что все боятся заявлять своеволие. Человек потому и был до сих пор так несчастен и беден, что боялся заявить самый главный пункт своеволия, и своевольничал с краю, как школьник. Я ужасно несчастен, ибо ужасно боюсь. Страх есть проклятие человека… Но я заявлю своеволие, я обязан уверовать, что не верую. Я начну, и кончу, и дверь отворю. И спасу. Только это одно спасёт всех людей и в следующем же поколении переродит физически; ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего Бога никак. Я три года искал атрибут божества моего и нашёл: атрибут божества моего — Своеволие! Это всё, чем я могу в главном пункте показать непокорность и новую страшную свободу мою. Ибо она очень страшна. Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою.

Фёдор Михайлович Достоевский

8/10 и ещё полбалла за WELCOME TO SCOTLAND!

тема сисек, вундервафель и убермобилей ни фига не раскрыта. зато в кадре присутствует православный обрез и прочий разнокалиберный олдскул.
и Крэйг.

сижу себе, пью пиво, вдруг в дверь звонят. час ночи, вы чо, охуели? чувак, у тебя виски не найдётся? - застенчиво слышу из-за двери, по голосу узнаю - Джим Моррисон. мы, блядь, не в алабамах, и ты давно сдох, так что пиздуй обратно в ад - говорю я двери, отхлёбывая из бутылки. а сам колдыришь - завидует зомби - ну заделись, не будь ты чмом. хуй с тобой - говорю - заходи. ебанись, в моей хате сам король ящериц. Джим заходит, улыбается уголком рта и стремительно меняет очертания, становясь до рвоты похожим на моего соседа сверху. эстет во мне победил человека и сходу решил, что лучше умереть Моррисоном, чем жить соседом, а потому метнул бутылку прямо в чернеющую на глазах харю и от души добавил с локтя, выбрасывая тушку на лестницу.
видимо, старина Джим был тем ещё говном, раз фалломорфировал не в кого-нибудь, а в соседа.