гнусный человечишка. он, крохотный, сидит на огромном троне, ерзая задницей на сотне подложенных под нее подушек. он настолько махонький, что, чтобы разглядеть его, нужно согнуться в три погибели, прищуриться и долго вглядываться. человечишка сидит за таким же бессмысленно большим, как и трон, столом, на котором разложены самые разные угощения. он уплетает за обе щеки малюсенький кусочек испеченной курицы, который он отщепил своими грязными, заляпанными ручонками от куриной ножки, лежащей на его безразмерно большой тарелке. он жрет, давится и громко, противно смеется; это, скорее, похоже на писк комара, нежели на смех. на другом конце длиннющего стола сижу я. меня упаковали в очень узкий, будто подсевший костюм. человечишка меня нервирует. мерзкий, мерзкий кроха. пока его огромная куриная ножка остывает, мужчины во фраках подносят ему все больше непомерно гигантских блюд. моя тарелка пуста, приборов нет, из угощений сегодняшнего вечера — крохотный стакан воды, по размеру больше подходящий этому лилипуту. тухлая тусовка.

— прошу прощения! как скоро мне принесут мое блюдо и то, чем я буду его есть?

грохот подносов, шепот мужчин, мерзкий смех человечишки, гудение ламп: все замолкает. официанты кидаются в разные стороны, а человечек орет не своим голосом и надувается, по размерам сначала напоминая шарик из хлеба, потом шарик для гольфа, затем мячик для собаки, футбольный, а после пляжный мяч, потом большой воздушный шар. он надувается до таких размеров, что заполняет все пространство комнаты, при этом он еще и вопит, как умалишенный, и никак не заткнется. бедные официанты посрывали со своих шей бабочки и галстуки и вешаются на них, вон, что ты натворил, нахал! человечишка достигает предела, и, наконец, лопается, в полной тишине издав лишь тоскливый вздох. официанты останавливаются в своих панических самобичеваниях, застывают на месте, удивленно поглядывая то друг на друга, то на меня. я убираю с лица кусок жвачки — побочный продукт взрыва карлика. ну, нужно было раньше приносить заказ, придурки.