я текууууу,ребята!
уж очень сильно его люблю!

И наконец, в этом обострившемся до пределов одиночестве никто из нас
не мог рассчитывать на помощь соседа и вынужден был оставаться наедине
со всеми своими заботами.
Если случайно кто-нибудь из нас
пытался довериться другому или хотя бы просто  рассказать о своих
чувствах, следовавший ответ, любой ответ, обычно воспринимался
как оскорбление. Тут только он замечал, что он и его собеседник говорят
совсем о разном. Ведь он-то вещал из самых глубин своих бесконечных
дум все об одном и том же, из глубины своих мук, и образ, который
он хотел открыть другому, уже давно томился на огне ожидания и страсти.
А тот, другой, напротив, мысленно рисовал себе весьма банальные эмоции,
обычную расхожую боль, стандартную меланхолию. И каков бы ни был ответ —
враждебный или вполне благожелательный, он обычно не попадал в цель,
так что приходилось отказываться от попытки задушевных разговоров. Или,
во всяком случае, те, для которых молчание становилось мукой,
волей-неволей прибегали к расхожему жаргону и тоже пользовались
штампованным словарем, словарем простой информации из рубрики
происшествий — словом, чем-то вроде газетного репортажа, ведь никто
вокруг не владел языком, идущим прямо от сердца. Поэтому-то самые
доподлинные страдания стали постепенно и привычно выражаться системой
стертых фраз.
[©]
Альбер Камю. Чума