Рация шипела и хрипела, надрываясь голосом лейтенанта:
– Пусть малой ползёт! К чёрту, отправляй малого!
Малой, услышав своё имя, приподнялся было на ноги, но тут же сел на место от удара по плечу.
– Сидеть! Без башки остаться, что ли, хочешь?
Оказаться без головы малой не хотел очень, а потому послушно сел.
Он был ростом ниже всех, худощав. Каска на его узкой, с впалыми скулами голове, сидела как таз, надетый на столб вверх дном. Она съезжала, как он ни старался подтянуть её туже, то в одну сторону, то в другую. Одежда была на два размера больше, чем нужно, а сапоги приходилось надевать на двойную портянку, иначе они сильно хлябали и слетали с тонких ног. Он вообще был неказистый малый, и себя он не относил ни к удачливым, ни к неудачникам. Но в кругах его считали везучим парнем, и поэтому, вероятно, как только он надел форму и подтянул пояс, распределитель выписал приговор: сапёр. И Джеферссон даже не сопротивлялся, он привык за свои восемнадцать лет принимать всё как должное. Характером он был невспыльчив, решения принимал взвешенно, и был на хорошем счету: один тот факт, что за несколько лет им было обезврежено несколько десятков взрывных устройств, заложенных группами «бродяг», и он всё ещё оставался жив, уже говорил сам за себя.
За эти года, что малой ползал брюхом по мокрой, взрытой осколками глине, прикасался к холодному металлу и чувствовал на кончиках пальцев жжение, брал осторожно кусачки и делал грозное оружие беспомощным, он ни разу не попросил отпуска и не пожаловался на содержание. Но он не был бревном, несомым по воде: чувствуя ситуацию очень тонко, он ощущал себя нужным этому делу, этой армии, которая к окончанию бессмысленной войны и без того теряла всякий смысл в глазах гражданского населения. Повстанцы вели борьбу точечно, то здесь, то там, их численность возрастала, несмотря на все усилия властей. И здесь, среди кровавой бучи, малыш Энди видел и понимал мир так, как хотел понимать его. Кроме того, и в мирных кварталах всё чаще возникали стычки с полицией, а идти Энди было попросту некуда: у него не было ни близких, ни родных.
Неподалёку раздался взрыв, в окопный ров полетела земля.
– Малой, у командора проблемы! – раздался возле уха громкий голос сержанта. – Ты нужен ему там, наши не могут пройти дальше. Тони, Фил, прикройте малого!
Пригнувшись к земле, трое солдат побежали по направлению к линии огня: Джеферссон посередине и сопровождающие по краям. Со стороны могло показаться, что солдаты выводят из огня ребёнка, – до того был мал Энди.
По мере того, как он приближался к командору, тревога в его душе нарастала всё больше. Он уже знал наверняка: дело светит не из лёгких. Иногда он не чувствовал почти ничего, и это означало, что предстоит обезвредить простую взрывчатку, собранную непрофессиональной рукой, которых немало было обезврежено ещё во время обучения. Но сейчас что-то клокотало и подкатывало к горлу так безжалостно, что ноги делались ватными, а голова становилась тяжёлой и неподъёмной. Нельзя сказать, что малой был храбр: скорее, он был кроток. И всякий раз, идя на дело, он переживал и молился Богу так, словно шёл умирать. Но когда он возвращался с успехом, мечтая лишь об одном: остаться в одиночестве и просто полежать, глядя в небо, его окружали товарищи, похлопывая по плечам и спине, прикрикивая одобряющие фразы. Он почти падал с ног от этих ударов, но улыбался и лепетал что-то вроде «Да бросьте вы» и «Ничего такого…»
По лицу командора Джеферссон понял, что дело обстоит худо.
– Рядовой! Мы попали в трудное положение. Мы можем потерять ребят, а вам это, я знаю, по плечу.
В очередной раз получив провожатого, Джеферссон отправился к заминированному полю. Когда провожатый указал ему на рытвину из-под снаряда, прикрытую веткой, сапёр больше не нуждался в помощи. Он отстранил провожатого за спину и, почти не дыша, подполз к воронке.
Это была не взрывчатка студента химического, как было раньше. Это был почерк профессионала. С подобным он однажды уже сталкивался, но с его умением росло и умение взрывотехников. На каждый их шаг приходилось отвечать двумя, иначе ты просто не вернёшься из такой же воронки однажды.
Малой закрыл глаза. Во время работы он никогда не думал о чём-то конкретном. Он закрывал глаза, а потом протягивал вперёд руки. Он чувствовал. Холод. Холод. Не здесь. Теперь теплее, значит, надо смещаться. Нить уводила его дальше, и он, словно привязанный к ней, сам не замечал, как скользит по полю среди детонаторов и взрывчатки словно крейсер по заминированному проливу. Вот кончики пальцев начинало покалывать. Перед глазами появлялись разноцветные круги, но пока только в сине-зелёных тонах. Значит, нужно ползти ещё. Постепенно синий сменяется жёлтым, узоры становятся всё причудливее. Страх постепенно уходит в макушку, пока не исчезает вовсе: теперь он почти робот, действующий по заложенному алгоритму. Метр вперёд, полметра влево, ещё вперёд. Зелёного почти нет, жёлтый сменяется переливами оранжевым, рыжим, осталось совсем немного…
Яркая вспышка красного света. Он дополз. Открыв глаза, сапёр увидел перед собой путаный комок тонких металлических струн, а под ним и сам детонатор. Струны расходились вправо, влево, во все стороны, а сапёр лежал меж ними и даже представить не мог, сколько ловушек может быть расставлено по всему полю. Двинься колонна вперёд, и костей потом сыскать не удалось бы.
Обычно солдат больше не думал ни о чём. Он только искал красный, сбегая от синевы и зелени, находил его на ощупь, брал в руки кусачки… клик! И глубокая тишина заполняла всё пространство, словно вакуум. Потом звон в ушах. Он открывал глаза, а ничего не менялось. И это означало, что он опять победил в маленькой борьбе.
Но сейчас, вскрыв устройство, он с интересом стал рассматривать содержимое оружия. Сколько предстоит ему разворошить таких кладок в будущем – он не знал, а потому не торопился отползать от находки. Он с упоением рассматривал, как провода, синие, белые, чёрные, расходятся в разные стороны. Но закрыв глаза, он уже видел совсем иные цвета: синий, дребезжащий зелёный… все эти провода были абсолютно безопасны и бесполезны. Осторожным движением он стал поднимать их один за другим. Внезапно яркий фиолетовый заполнил всё пространство: это означало, что найденный провод нельзя трогать ни в коем случае. Крайне аккуратно Джеферссон отвёл провод в сторону и погрузил ладонь в сгустки других проводов. Там, почти на дне и нашёлся тот самый красный, который следовало пресечь. Оставалось только приложить кусачки и сделать оглушающий «клик!»
Но малой отвёл руку от красного провода. Он больше не интересовал его. Таких он видел сотни, он знает, что они принесут тишину, вакуум, потом смех, одобрение, уединение и пустоту в глубине души. Всё это было пройдено не раз. Опять его наградят, скажут, какая польза, какая доблесть… Но он сам этого не слышал словно. Он не видел себя доблестным и мужественным. Он не очень хотел ходить на встречи со смертью. В очередной раз он оказался здесь не по своей воле, так же, как и смертоносная коробка, лежащая перед ним.
А что же потом? Что происходит после того, как коробка перестанет нести опасность? По полю пройдут выжившие солдаты и машины, и вновь они понесут раздор и кровопролития в мирные вчерашние кварталы, убивая повстанцев и случайных прохожих. Красное колесо покатится по улицам, городам, и его уже невозможно будет остановить, как невозможно остановить реку, несущую в своих водах кровь и пепел.
Малой лежал и с упоением смотрел на тот фиолетовый провод, который на деле оказался безликим и чёрным. Солдат поднял голову и взглянул на небо. Оно было пепельно-серым, затянутым смогом и дымом; оно было неживым.
– Земля сгорела, – прошептал он, зачёрпывая ладонью грязь, смешанную с частицами пороха и обмасленной металлической стружки. – Сгорела земля… и небо отравила.
В глицерине теряя мысли будто, он думал медленно и размеренно: «Мы идём вперёд – они становятся жёстче, мы становимся жёстче – их становится больше… А кто эти – они? Что мы знаем о них? То, что нам сказали. А нам лишь отдают приказы. Они должны вымереть, мы должны победить… Кто будем мы после того, как победим? Сидя на трупах своих братьев и соседей, которых мы раздавили? Кто. Будем. Мы. Об этом нам не говорят…»
Он вновь вскинул голову и в последний момент увидел клочок чистого, лазурного неба, прорвавшегося сквозь кордон смрада и гари. Джеферссон улыбнулся.
– Ну что же, дружище… Давай поглядим, как оно бывает, когда не так, как всегда.
Уверенной рукой он приложил щёчки кусачек к смертельному чёрному проводу и сделал оглушительный «клик!»

Прошло где-то три минуты, когда малой пришёл в себя и понял, что ничего не изменилось.

Почти ничего. В тот день изменился только сам Джеферссон. Армия прошла на север и отвоевала почти полгорода в последующие четыре дня, и заслуга в том была и Джеферссона. А он не понимал только одного: как он мог ошибиться так, что вместо огненного дракона он вновь выпустил орду разъярённых собак на неповинных людей.
Его руки и глаза подвели, это случилось впервые. А ведь этого никто даже не заметил. Все по-прежнему считали его героем, поздравляли, хлопали, смеялись… Ненавистные.
Вечером малой сидел, запершись в курилке, и перебирал старую учебную взрывчатку. Синий, синий, зеленоватый, стоп! – красный. Он открыл глаза: это и вправду был питающий провод. Сейчас он угадывал его правильно раз за разом, но почему там, на поле он не угадал?
С силой замученного медведя малой рванул на себя все провода муляжа. Он скрутил их в один длинный провод и повесился там же, в курилке, на трубе, проходящей под потолком. В голове его уносились ласточками последние мысли: красный, красный, фиолетовый…

И на этом фоне удивительно прекрасный, ни на что не похожий клочок чистого, лазурного неба.