Уходя, уже стоя в дверях, Антон повернулся вполоборота и, окинув нас взглядом, попрощался:

– Ну, до весны, парни.

Он улыбнулся так довольно, как обычно улыбается рыжий кот, когда поест и вытянется вдоль батареи. Дверь закрылась, и мы с радистом остались одни. Без Антона в рубке всегда наступала какая-то тишина, несмотря на то, что он человек немногословный.

Некоторое время мы с радистом сидели молча, уставившись в окно и глядя, как обильный снегопад, сменивший штормовые порывы ветра, плотно закрывал прибрежную рощу. В глаза светили береговые фонари.

– Зима будет долгой, – погрузившись в свои мысли, сказал радист.

Мне не хотелось ничего говорить, поэтому я просто пожал плечами. Радист отвернулся в монитор, а я откинулся в старом кресле и закрыл глаза, мысленно переживая события последних дней.

Скажи мне ещё год назад, что однажды осенью я проснусь, встану с топчана, раскрою створки окна настежь, вдохну влажный хвойный запах, приму душ, а затем, вместо того, чтобы отправиться на привычную работу, я пойду и куплю себе билет на Север – наверное, не поверил бы. Теперь же оставалось только удивляться, что произошло со мной тогда.

Впрочем, быть может, это решение не было таким уж спонтанным. Может, оно зрело где-то далеко в голове, и вот теперь настал момент, когда оно захотело стать реальностью. Наверное, Таня чувствовала это тоже. Именно поэтому она меня отпустила. Без крика, без упрёка, но самым тихим и страшным способом, каким только можно придумать, когда, возвращаясь домой, ты находишь его пустым и безмолвным. Гардероб наполовину опустел, в холодильнике борща наварено на неделю вперёд, и собака уже не встречает у порога. Свободен, что сказать.

Здесь же, на самом пороге Северного океана, суетные вопросы вытесняли воспоминания и печали прошлого. Но наступал вечер, и нет-нет, да остаёшься со своими мыслями наедине. Но в этих мыслях не было ощущения, что жизнь прошла, и даже наоборот, была уверенность в том, что настоящая жизнь – вот она, только начинается.

В тот вечер, в начале зимы, я пригрелся в рубке на том кресле и уснул. Предстоящая зима казалась такой долгой и холодной, что хотелось хоть ненадолго задержаться в этом крохотном помещении, где ещё теплился неяркий свет настольной лампы, а на столе стояла кружка с горячим чаем. Радист не стал меня будить. Второй ключ я нашёл утром на полке.

Сейчас смотрю на дверь этого самого кубрика, и полное ощущение, словно Антон ушёл буквально вчера. Если бы не одно “но”: сегодня он вернулся. Он стоял на пороге, такой же, как обычно, улыбающийся и довольный. По всему было видно, что его зима прошла удачно. За плечами его была большая сумка, а под ногами – сотни миль новых дорог и путешествий. На небе ярко светило солнце, и было слышно, как текут ручьями сосульки с козырьков и как щебечут птицы. И словно не было трескучих морозов и скованных льдом камней, покрытых серебром от корня до верхушки деревьев и кошек, ищущих тёплые прикормленные места. Не было пронзительных, до костей пробирающих ветров и забитых маленькими льдинками глаз. Зимы первой и такой сложной – не было вовсе будто.

– Здорово, парни! – произнёс Антон, поставил сумку и вышел. – Я переоденусь и приду, – сказал он уже через закрытую дверь.

Мы переглянулись с радистом и улыбнулись. Пережили зиму, а значит, жизнь и впрямь не так уж плоха.

Антон вернулся спустя полчаса. Он прошёл к креслу, растянулся в нём и сладко потянулся.

– Хорошо? – спросил радист.

– Ага, хорошо, – поддакнул Антон и на время затих. Затем, словно вспомнив что-то, он потянулся к своей сумке и вытащил оттуда конверт.

– Тебе, – сказал он мне коротко и опять замолк, прикрыв глаза.

Я протянул к конверту руку. Это было письмо от Тани.