Когда самолет начал снижаться над Домодедово и приблизился к земле уже достаточно, чтобы можно было разглядеть местный пейзаж, за иллюминаторами проносились довольно однообразные картины: вырванные кусочки полей, одни чуть светлее, другие чуть темнее, словно маленькие детали одной большой мозаики; берёзовые рощицы, зеленые кроны и вновь поля и лужайки… Кадр за кадром, как в застрявшем на одном эпизоде кинопроекторе. Эти виды должны были показаться утрированными, непроработанными по сравнению с теми, от которых без малого четыре часа назад мы улетали. Тоскливые подмосковные равнины…
Но этого не было. Я смотрел на мир под крылом самолёта с удивлением. На деревья, которые казались ниже кустарника, на речки, которые едва намекали о своем существовании, на дороги с пробегающими по ним машинами-муравьями. Я просто очень соскучился по свому миру. Тому миру, который я выстраивал для себя долгие годы, который поддерживал меня и в то же время давил на меня. Миру, который я наполнял своими людьми, в который они приходили сами, изредка задерживаясь в нём на некоторое время, и неслышно уходили, не поняв его или запомнив навсегда. В конце концов, тому миру, от которого я в один миг убежал точно так же, как теперь и возвращался.
Сейчас тот прилив волнения возвращения остался в прошлом. Прошло чуть более суток – и я опять оказался вброшенным в прежние декорации, в свои уютные уголки, но на сей раз с новыми чувствами, с новыми мыслями.
В тот же день вечером я сунул в карман кофты спички, пошарил в сумке в поисках футляра с очками и вспомнил, что он остался лежать на потрёпанном кожаном кресле старенького Фоккера. Видимо, придётся идти среди размытых очертаний давно привычных вещей. Сунув ноги в кеды, которые почти пережили поездку, но уже запросили каши, и накинув на голову тряпичный капюшон, я двинул в сторону леса.
И как будто ничего не изменилось. Всегда поражаюсь этой способности природы: скрывать время, скрывать тревоги. Как будто я вчера заходил в этот лес в последний раз, вчера сидел между сосен и жёг костёр из сосновых шишек, вчера жмурился от закатного солнца, просачивающегося сквозь хвойные лапы. Будто не было ничего, совсем ничего. Только, кажется, молодые берёзки стали чуть более золотыми, но разве упомнишь всех деталей. Может, это просто так кажется, чтобы создать лёгкую иллюзию, будто ты куда-то уезжал, когда это всё было лишь вчера…
От лёгкой паранойи кружит голову. Я закрываю глаза, впускаю в свою грудь вечернюю прохладу хвойного леса вперемешку с костровым дымом и понимаю, что никакие пальмы не заменят этот запах. Наверное, это и есть самое настоящее безумие от этого мира, к которому я успел привязаться. Но это нисколько не сковывает: любой мир, принадлежащий человеку, частично переносится с человеком и на новое место. И, как и любое создание человеческого сознания, отчасти умирает с уходом человека из него.
И вот сейчас я сижу на моховой кочке, прислонившись спиной к липкому смолистому стволу, но где-то в глубине меня есть кусочек моря, кусочек горных вершин и высоких облаков. Это всё живо глубоко во мне, так же как и люди, и воспоминания.
Это всё будет существовать во мне до тех пор, пока я не пойму, что слишком засиделся в этом мире. И где-то всё ещё есть иные места и вещи, которых я до сих пор не видел.