Бродячие собаки – привычная картина любого города. Живущие по своим законам, вершащие свой самосуд и выживающие принципами дикого мира. Они слоняются днями, убивая время и пытаясь прокормиться, и сворачиваются в клубки на теплотрассах и в подвалах по ночам, чтобы хоть как-то сохранить тепло живого тела. И всё как у людей: кобели творят дела, присущие им, суки в муках рожают, и всё продолжается дальше; изо дня в день, из года в год.
Откуда грязно-белые щенки притащились к городской пристани, сказать невозможно: никто не следит за перемещениями бездомных собак. Их было пятеро, как один друг на друга похожих: обыкновенные дворняжечьи морды, неокрепшие щенячьи лапы, хвосты как помело и серовато-белые плотные шкурки. Они появились здесь в самом начале осени, где-то в сентябре. К людям сильно не лезли: либо просто не привыкли к ним, либо уже были обожжены. Но тем не менее, они постоянно держались возле крупной транспортной развязки: то ли им перепадало от киргизов-продавцов шавермы из ближайших закусочных, то ли прикармливали в летних кафе на набережной. Их ареалом была полоса газона с посадками, протянувшаяся вдоль всей набережной, ограниченная шоссе с одной стороны и рекой с другой. Сколько я стоял на остановке, ни разу не видел, чтобы щенки бегали врозь – только скопом, как заправская свора, где кобели время от времени нападали друг на друга и грызлись, норовя вцепиться в шею. Эти тоже дрались, но больше дурачились, визжа и урча совсем по-ребячьи. Когда они подросли, стало понятно, что среди них было три кобеля и две сучки.
Тёплая осень пролетела незаметно. По ночам становилось по-настоящему холодно, ветры на набережной пронизывали до костей, и люди кутались в капюшоны, шарфы и платки. Собакам закутаться не во что. Щенки, окрепшие и уже заматеревшие, грелись, сворачиваясь на газоне в один большой грязный клубок. Переплетенье лап и голов, они безмолвно лежали, поглядывая чёрными блестящими глазами по сторонам. Серое небо придавливало к земле всё сильнее, а затяжные дожди цементировали их немытые шкуры, сливая воедино все тела. Они просто лежали.
Как завершение осени, наступил день, когда небо наполнилось белыми хлопьями. Они падали с самого утра, покрывая серый асфальт и помёрзшие лужи, грязные скамейки и отчего-то до сих пор не пожухшую траву газона. Покрывал снег и их, белых и невиновных в своём происхождении. Они не шелохнулись, так дороги были последние крохи тепла их угасающих под холодами тел. Снег так и покрыл их поверху вместе с травой, так что только со стороны можно было заметить, что на траве лежит какой-то грязный курдюк. Снег сровняет всё, и под белизной его уже сложно различить рельефы.
А в один день их просто не стало. Заинтересовались ими специальные службы, или же проснулось чья-то жалость – неизвестно. Пять белых душ в серых шкурах словно растворились в предзимней дымке мегаполиса.
А когда наступила весна и о тех щенках уже вряд ли кто помнил, под апрельским солнцем на проталинке, в том самом месте, где когда-то остались лежать неподвижно те самые белые, сидел чудной пёс, нюхавший весенний воздух и поводивший мордой по ветру. Молодой поджарый парень с грязно-белой шерстью, он сидел и был, как казалось, вполне доволен своей долей. Всматривался в прохожих и погавкивал на ошалевших голубей. Одна-единственная душа, стоившая целых пятерых, но выжившая вопреки и наперекор. Он сидел долго, только крутя головой, а потом оторвал от вытаявшего снега свой зад и понёс вдоль реки, по ветру, к своему бродяжьему быту и склоняющемуся на закате солнцу.
И хотя судьба остальных осталась за зимней пеленой, в душе поселилась вера в чудо, которому остаётся всё меньше места на этой земле. И когда же в него верить, если не по весне.