Так получилось, что у меня не оказалось при себе денег. Видимо, кошелёк остался где-то на стоянке или на переправе, потому что воровать в долине было некому. Я прикинул, что дойти до города пешком я вполне успею, только для этого пришлось бы оставить ещё не пройденных два перевала и сейчас же спускаться вниз.

Собственно здесь-то, наверху, деньги были мне совершенно не нужны, но чтобы добраться до станции, тенге были просто необходимы. Выхода не оставалось, пришлось сбрасывать высоту.

Так я попрощался с горами, миновал холмы и спустился в степь. До города было три дня пути пешком. По голой степи.

Сначала я воспринял это как должное. Набрал в ближайшей речке воды, взял азимут, покрыл голову платком и пошёл. Поначалу идти было не скучно, несмотря на то, что холмы уходили всё дальше, сливаясь с горизонтом, а под ногами оставалась только выжженная потрескавшаяся земля. Мысли как-то заполняли мою голову, а вскоре я довёл свой шаг до автоматизма: я уже не сильно отвлекался на то, что было под ногами, а только переставлял ноги, глазами уцепившись за линию горизонта, да изредка поглядывал на компас.

Я думал о разном. Сначала о каких-то простых вещах: о том, какой же я растяпа, и что меня предупреждали, что что-то со мной точно произойдёт. О том, что надо не забыть зайти к спасателям и отметиться, и что мне нельзя тормозить, если я не хочу опоздать на поезд. О том, как быстро пролетели две недели здесь и о том, кто будет меня встречать дома. Думал о людях, а ещё о еде. Разнообразием моё меню не отличалось, потому не зазорно.

Но через время эти мысли стали отступать на задний план. Они покрывались пеленой, встававшей перед моими глазами, и исчезали в раскалённом воздухе. Чем дальше я шёл, тем больше и больше меня поглощала безграничность, окружавшая меня. Она давала чувство безмерной свободы, но она в то же время и давила, подчёркивая моё ничтожное значение в этом пространстве.

Спустя несколько часов я остановился и сбросил мокрый от пота рюкзак. Умыться хотелось очень, но приходилось беречь воду. Я осмотрелся вокруг.

Степь. Сухая, безжизненная. Высокая иссохшая трава, которая уже залезла в кирзовые ботинки и начала истирать ноги, и небо. До самых краёв одно только небо. Да тихий звук ветра. И стало вдруг очень страшно в одиночестве посреди такой пустыни смерти. Стало как-то не по себе. Люди боятся ограниченного пространства, но неограниченное угнетает ничуть не меньше. Правда, страшно.

Чтобы заглушить свой страх, я поскорее продолжил свой путь. Когда идёшь, оно как-то легче переносится. Только я стал чаще сверяться с азимутом и поглядывать на солнце.

После той стоянки время словно остановилось. На часы было невозможно смотреть: когда казалось, идёшь час, стрелки перемещались лишь на десять минут. Солнце застыло неподвижно в одной точке и жгло до самых внутренностей. Здесь не было даже животных. Лишь единожды передо мной проползла чёрная змея, а больше никого.

Когда солнце ушло к горизонту, мне стало веселее. Можно было поставить палатку и тем самым хоть немного нарушить ровность степи. Готовить пришлось на примусе, и подсушивать вещи на нём же.

Наступившее утро радовало лишь немного. Степь начинала выводить меня из равновесия, и это было тревожно. Единственной радостью было только то, что я стал ближе к дому ещё на один день.

И ещё один день я шёл. Сил оставалось всё меньше, ноги чисто механически, без осознания, передвигались вперёд, а взгляд уже не цеплялся за горизонт, а плавал из стороны в сторону. Иногда мне казалось, что я теряю сознание от жары, или прижимали приступы тошноты. Я прятал голову от солнечного удара, но избежать теплового удара было труднее. Небо перед моими глазами расширялось так, что земли становилось не видно вовсе. Весь взгляд заливал белый свет, который ослеплял, проникал внутрь меня и выжигал свои дивные узоры в моём теле. Останавливаться не было смысла, да и не хотелось: тогда бы я упал и остался лежать уже навечно. Мысли сгорели под огнём, их не было вовсе; голова была тяжёлой и пустой. Однако постепенно исчезло и чувство истерии. Мне становилось безразличным, дойду ли я или нет. Не спокойствие, а равнодушие ко всему. Казалось, я наступаю уже не на землю, а на волны моря, и иду мягко по этим волнам, раскачиваясь по-верблюжьи и поддевая носками ботинок воду. Сердце стучало уныло, но нарочито громко, а пыль оседала килограммами на моей одежде и в лёгких. Идти в платке было душно, без него – невозможно.

Всю вторую ночь меня лихорадило, но разум под ночной прохладой постепенно возвращался. Я лежал прямо под небом (сил на палатку не было) и смотрел на необъятное звёздное небо. А когда я закрывал глаза, в голове звучала мелодия долины тишины, и от неё уже было некуда скрыться. Только однажды я усмехнулся, вспомнив о старике Хемингуэя и его рыбине.

На третий день пути миражи отвлекали меня от дороги, но в поднимающейся с земли испарине я начинал различать тонкую белую ниточку, уходившую из-под ног и ведущую прямо передо мной. И я шёл по этой ниточке. Мне не было плохо, не было хорошо. Мне было никак. Именно никак. Не было никаких эмоций, ощущений или чувств. Не думалось ни о чём, и я не видел перед собой ничего более. Вся эта история становилась для меня очень странной и непонятной притчей, которую было нельзя пролистать или закрыть.

На исходе третьего дня сердце застучало так, что грудь дёргалась. Без преувеличения. Всё тело горело и ныло, ноги давно отваливались, голову разрывало от давления в висках, но хотелось кричать пересохшим ртом не то от отчаяния, не то от счастья.

На горизонте я увидел дома.