Серебром уходит гладь из-под лыж. Когда звуков становится много, когда от красок в глазах становится пёстро, когда от мыслей деваться некуда… надо уходить. Уходить туда, где нет ни звуков, ни красок. Где всё подчёркнуто безмятежно, где только девственная белизна и лёгкий звук ветра.

Когда я шёл посреди белой пустыни, начал понимать суть сказанных за последние месяцы фраз и слов. Там, на чистоте белого листа, проступали невидимые до этого момента знаки и символы. Сначала я щурил глаза, чтобы видеть горизонт, но через время мне надоело, и я открыл их навстречу солнцу. Постепенно их заполнило солнце, всё больше и больше. Вскоре линия горизонта исчезла, а осталась только белизна, открывшаяся под ногами и уходившая в необозримую даль.

Остановившись, я прислушался к звуку ветра, который становился то громче, то тише. Если закрыть глаза, могло показаться, словно ты находишься на другой планете, где нет ничего кроме ветра. Постояв так, я осмотрелся вокруг. Казалось, что есть только некая пустота, ничего, и даже странно было, откуда берётся ветер. Абсолютная пустота, в которой я стоял, в бессилии различить даже заснеженный лёд от неба. Тогда я снял лыжи и лёг животом на снег, подложив под голову руки. И тут мне стало ясно.

Никакой пустоты не было. Снег серебрился миллиардами льдинок, кристаллов, переливавшихся на солнце всеми цветами радуги. Стоило только провести тихонько ладонью по поверхности его – и они вмиг меняли свою форму, рисунок. Стоило слегка подуть на них – и они поднимались в воздух фонтанчиком из разноцветных конфетти.

Эта пустота была пустотой лишь на первый взгляд. И только для присмотревшихся открывалась правда: это была тончайшая и искуснейшая работа природы, её шедевр, который нельзя увидеть издалека, можно лишь приблизившись к ней вплотную.

Вечером, подойдя к островам, я поставил палатку и растопил примус. Пары газа гудели в сопло горелки, синие огоньки весело играли и отсвечивали на снегу. Я отошёл на несколько сот метров и посмотрел на примус. Он казался маяком в мире черноты, единственным источником света в тёмной пустоте. Но это была уже не просто пустота, это была осмысленная пустота, состоявшая из миллиардов алмазов.

И сидя у закипающего котелка, я думал о багаже, который тяготит душу. Он постепенно растворялся среди всех кусочков пустоты, из которой проступали на свет примуса ответы на многие вопросы, ответы которым так трудно найти на берегу. Ещё я думал о друге, который сейчас где-то далеко, но так же, возможно, смотрит на звёзды и думает о вечности.

Прогрев немного примусом палатку, я перекрыл форсунку и накрыл горелку куском асбестовой ткани. Звёзды уже высыпали и сияли вовсю, бледнея с одной стороны неба, ближе к лунному диску.

От искрящейся белизны глаза побаливали, но разве могло это сравниться с тем, что я смог увидеть пустоту иначе.

С этими мыслями я завернулся в спальник, положил руку под голову и тут же уснул.