В качестве увертюры – рассказ Рэя Брэдбери «Полуночный танец дракона».

Воспоминания тонкой плёнкой серебряной пыли покрывают наше прошлое. Кто-то в переливах серебра видит тёмные стороны, кто-то – яркие. Мне больше нравится видеть светлые и ясные пятна, словно лунные пустыни, выделяющиеся на фоне тёмных лунных морей.
В тот вечер мы, опьянённые южным воздухом и счастливые от жаркой ночи на морском побережье, решили сходить в кино. Под «кино» подразумевался довольно большой зал на несколько сот мест, где кресла были выстроены амфитеатром, и небольшая летняя эстрада, на которую был водружён белый щит. И была у того кинотеатра ещё одна замечательная особенность: в нём не было крыши. Каждый был перед стихией наг: дождь – так до ниточки, ветер – так до косточки. За это тот уютный зал любили в особенности.
К полуночи уже стемнело, и мы сидели одной общей компанией под ветвями кипарисов и пальм прямо на крупных валунах, беззаботно шутили и поглядывали в сторону дорожки, ведущей к автодороге: когда же появится киномеханик. Но он всё не появлялся, а мы сильно не расстраивались – это была одна из ночей, когда любишь всех и всё, а потом вспоминаешь с теплом каждый момент, каждый миг удивительной южной ночи, которая для многих из нас открывалась впервые.
Спустя час шуток было отвешено килограммы, смеха прозвучали реки, а ворота кинозала так и оставались запертыми на замок. Когда же в мысли к нам забралась идея отправиться купаться в ночное море, ко входу подлетела с визгом старенькая «четвёрка», из которой буквально выполз киномеханик с бобинами и, бранясь и спотыкаясь, достиг заветной двери. Когда же он под общий весёлый гвалт совладал с навесным замком, он повернулся к толпе молодёжи, виновато пожал плечами и процедил:
– Просссститтте… Кино буит. Щас буит, одну минуту, пожассста.
Неровной походкой он скрылся за воротами и, надо признать, слово сдержал: буквально через минуту он распахнул двери и начал продавать билеты.
Кино началось в начале второго ночи. В это время дежурная уже гасила большинство уличных фонарей в саду, оставляя только небольшие декоративные светильники в кустах; а ночь была такой ясной, что когда я поднимал голову и смотрел на звёзды, мне казалось, что земля уходит из-под ног и уносит меня в неведомые дали, где дикие звери идут по следам обезумевших обезьян.
Но это небо мы заметили не сразу. Это произошло в тот миг, когда спустя минут двадцать после начала показа лента вдруг жалобно заскрипела и лопнула. Мы словно вернулись в советское детство: таким знакомым было стрекотанье проектора, а по глазам ударил белый свет от экрана, по которому побежали непонятные чёрточки и цифры. Вот тогда-то, спасаясь от белизны его, мы и посмотрели наверх. Да так и замерли, подняв головы. Над нашими головами разверзлась картина, куда более захватывающая, чем показывал экран. Дух спирало от мерцанья и переливов тысяч и тысяч видимых звёзд, которые покрывалом расстилались вместо белого известкового потолка, и каждый спутник, так отчётливо видный на чёрном фоне, провожался десятками восторженных глаз.
Когда механик с помощью каких-то заклинаний и неведомых мне богов соединил наконец оборванные края киноленты, мне показалось, что кино воспринималось уже не так эмоционально – то один, то другой устремлял взор туда, где открывалась вечность, да так и оставался сидеть с поднятой головой.
По ходу пьесы лента рвалась раза три или четыре, и всякий раз пьяный механик кропотливо её соединял. Но в тот вечер именно он показал нам удивительное небо, которое до сих пор согревает нас в трудные минуты. Это как раз один из тех моментов, которые проходят с тобой сквозь всю жизнь, хотя, казалось бы – какая мелочь. Видимо, не мелочь. А без нетрезвого механика наше открытие не было бы столь завораживающим и неожиданным, и ему мы обязаны волшебством драгоценных минут.
Тем более, в каком ещё кинозале вам совершенно бесплатно предложат увидеть неизведанные уголки далёких галактик, когда порвётся лента киноплёнки?