Запах пота, мочи и перегара смешивается в одном длинном пассажирском вагоне электрички. Колёса мерно стучат по шпалам, кто-то в конце вагона смачно и с огоньком блюёт, где-то плачет ребёнок, запах дешёвых сигарет разносится по вагону; к горлу подступает медленная, вежливая, удушающая тошнота. 

Мать — длинные чёрные чулки с узором, почему-то грязные; волосы большой, грязной, выгоревшей паклей; яркий макияж, банка «Балтики 9». Я улыбаюсь её блядской пестроте: неприглядной и не пристыженной возрастом. Вся она, от макушки до пят, овеяна пороком, и даже её бледная тонкая кожа на бедре выдаёт прикосновения грязных, поражённых экземой, рук пьяного бомжа, что ебал её полчаса назад в переулке. Она невероятна, словно мистер Уиттер, страдающий прогерией, — дитя и старец в одном обличии. Однако, моя симпатия для неё всё ещё остаётся загадкой: она смотрит на меня глазами мёртвой рыбы — мутными и отсутствующими. Я улыбаюсь, и ей это кажется подозрительным. Она наклоняется поближе, рот её раскрывается, и я вижу как среди её шести — или, может быть, двенадцати — оставшихся жёлтых зубов, вьётся толстая склизкая змея в такт издаваемым ей звукам. 

— Что, простите? — переспрашиваю я.

— Вы не знаете, до Николаевки идёт? 

Я киваю.

— Спасибо большое. 

Взгляд её вытекает из орбит, сочится, рассредотачивается. Отпрянув от меня, она наклоняется к дочери, и голос её из мягкого желе превращается в гвозди и ножи.

— Ты, блядь, знаешь, куда мы едем, а? Дура, блядь. 

Змея в её рту становится хлыстом, и одним ударом она ставит дочь на колени. Дочь холодеет.

— Да, — тихо отвечает.

— Что?!

— Да... — едва слышно. 

— Я не слышу, блядь, громче! — Легкая оплеуха, и у девочки прорезается голос.

— В Николаевку. 

— В расписание смотри, сука, блядь! 

Смотрит.

— Что делать, блядь, будешь, если потеряешься? Папаша твой ебанутый, думаешь, искать тебя будет?

Глаза остальных попутчиков утекают в телефоны, книги и газеты.

— Да нихуя ты не знаешь, тварь, сука, блядь, — закидывает ногу на ногу, отхлёбывая пиво. 

Девочка начинает ковырять тоннель в маленьких тощих ножках — чтобы сбежать. 

— Куда мы едем, сука, блядь, отвечай! А?! Чё ты там бормочешь?

— К дедушке, в Николаевку... К папе...

— Дура, блядь, какой папа, спился твой папа давно, хули ему ещё, блядь, к папе, ага... В расписание смотри, сука, проедем станцию — прибью нахуй.

Гвозди и ножи в миг растворяются, и голос снова становится мягким как желе:

— Простите, — теребит она меня за ногу, — когда Николаевка, через час?

Я киваю.

— Спасибо большое, извините, что я... Я кому, блядь, сказала, заткнись, сука! — девочка тихо подвывает в ладошки. 

В вагоне отчётливо пахнет копотью и гнильцой. Это её ад пахнет. От дочери разит сильнее всего. 

— Заткни свою пасть, блядь, заебала, папаше своему будешь нервы трепать, а не мне.

Девочка размером с зерно непроросшей пшеницы изо всех сил старается успокоиться. Я боюсь, что если сейчас на неё посмотрю, то унижу её своим взглядом, но, всё же, решаюсь. Её глаза, полные крови, тут же вцепляются в меня, набрасываются, как два маленьких волка, как два огня, — я с трудом смотрю в них, и всё там бьётся, колотится, кричит и не хочет быть. 

Мать роняет банку с пивом, оно мягкой пеной разливается по проходу, в мимопроходящего пассажира летит острый кинжал: он, пошатываясь, удаляется. 

Она почему-то снова смотрит на меня.

— Ненавижу, блядь, поезда, хочу уже выйти из этого сраного, блядь, вагона...

Удар хлыста. Дочь вздрагивает.

— Едет, блядь, и не знает куда, овца ебаная... Куда едем-то, блядь, доча? 

— В Ник...

— Заткнись, блядь, дибилка, в расписание смотри лучше, проедем — прибью нахуй. 

Дочка смотрит, и медленно превращается в камень, в иссохшее старое покосившееся дерево, и кто-то за тысячу километров её хоронит; предательская слезинка набегает на впалые щёки, но девочка перехватывает её и тут же погребает в рукаве.

«Заткнись, замолчи, отвернись». Вечность за вечностью проходит, в ад погружаюсь и я, пока электричка не замедляет свой ход на станции «Николаевка-1». 

Окаменелая, сухая, цепенелая — девочка семенит ножками в сторону выхода. Выходя, мать — пассажирам, с виноватой миной: «Извините, ради Бога, извините, ну, не люблю я поезда».