Самая лучшая поэзия — изощренная поэзия: дикая, метафоричная, балансирующая на грани. Взять хотя бы обойму французских тяжеловесов — Рембо, Бодлер, Поль Верлен. Мерзавцы словом во что-то жизненно важное в груди вгрызались и тормошили, как голодная псина рвёт на части живую плоть. А ты, выпотрошенный, истекаешь кровью с застывшим на лице оргазмом. 

Прозаикам в этом плане проще. Можно использовать сколько угодно стилистических приёмчиков, вести грязную, очень грязную игру с читателем. Кокетничать, вилять, водить корпус текста то в одну сторону, то в другую, а главное — ни на чем не экономить: ни на словах, ни на страницах. У поэта же в арсенале есть лишь одно слово (в идеале) или несколько слов в одну строку, чтобы задрать нерв текста. Длинными разглагольствованиями в поэзии экстаза не добиться. 

Поэзия — сексуальна, она может раскрыть человеческую жилу, высвободить человеческие страсти и раскрыть потенциал. При должном умении поэта, читатель может перестать дышать после одной строки, в которой неожиданно обнаружит себя. Таких умельцев крайне мало, но есть. 

Особенный слайс поэзии — поэзия, положенная на музыку. Там вообще труба, хоть вешайся. Надо обладать тонким слухом и тонкой душой, чтобы получилось живо. Как у Мартина Гора, грустного романтичного мальчика, например, или Лу Рида, с его надрывным, почти пограничным накалом страстей в текстах. 

Но несмотря на то, что поэзиса так часто не хватает в отечественной музыкальной индустрии, нет-нет, да проскакивают какие-то совершенно нереальные вещи, которые, казалось бы, достать до нутра не смогут, а они, внезапно, достают. 

Душу исцеляет ангел, идущий в ночи в поле с конём. Сокрушительный, разбивший не одно девичье (а то и мужское) сердце своим люберецким шармом и метафизикой военной гимнастёрки. Кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, что бы на третьем толкнуться о зубы. Рас. Тор. Гуев. В каждой песне — грусть русского мира и берёзы шумят. Сумрачный герой эпохи, которая давно ушла, но, слава богу, живёт в сердцах. 

Не меньше романтической души и в песнях Игоря Николаева — мерцающего в отражении женских глаз дельфина, беспрестанно ищущего в мертвом море русской попсы своих русалок. Пастырь девичьих страстей, безумный алхимик, превращающий малиновое вино в дионисовый сладкий яд. В его глазах — миллиарды звёзд, тысячи голых женщин и пять причин. Он врывается песней в твою жизнь, поздравляет с днём рождения, желает счастья из под пшеничных усов, и вот ты уже готова бежать с ним на край земли. Ведь ты знаешь, что в ночи его рояль не сфальшивит, а после бокала малинового вина ты больше никогда не очнёшься.