Единственное окно комнаты было заграждено массивной кованой решеткой и
покрыто слоем пыли, вобравшей в себя последние лучи закатного солнца.
Казалось, даже воздух пропитался мельчайшими ее частицами. Ряд полок
черного дерева расположился прямо напротив окна, и на них одна за другой
были уложены небольшие деревянные коробочки с прозрачной стенкой –
бабочницы. Коллекция эта славилась редчайшими видами, некоторые из
которых встречались лишь на самом краю земли, в таких ее уголках, о
которых многим из нас не доводилось и слышать за свою недолгую – в
сравнении с бабочками – жизнь.
Некогда эта комната служила своего
рода лабораторией известному энтомологу – человеку, несмотря на
признание, замкнутому, погруженному лишь в собственный
фантастично-иллюзорный мир. Он путешествовал по свету, охотясь за новыми
и новыми видами, и в одном этом видел смысл своей жизни. Он мог
выжидать, не замечая времени, рождения нового экземпляра для своей
коллекции, мог годами искать – ради одного только плавного взмаха
сачком, ради того, чтобы еще одна легкокрылая чаровница оказалась
приколотой к бархатной подушечке и упокоилась под тонким слоем стекла.
Не
перенося вида гусениц и куколок, этой досадной, однако всецело
искупленной природой ошибки, он все же собирал и выводил из них бабочек,
он наблюдал за их развитием и превращением, он знал о них все. Он
только хотел сохранить красоту и получал притупленное болезненное
наслаждение, создавая тончайшие детали очередного своего произведения,
выписывая его бережно и самым тщательным образом. За годы работы он
научился определять время по солнцу – засветло усыпляя крылатых
прохладной струей эфира, вслушиваясь, как трепещет и плавно угасает в
них жизнь; в полдень прокалывая грудку булавкой, вечером - расправляя
одно за другим крыло. На закате бабочка обретала постоянное пристанище в
маленькой коробочке с бархатным дном.
К последнему своему экземпляру
он относился особенно трепетно – это была ночница с оранжево-черным
ажурным крылом, бахромчатым по краю, и жемчужным исподом. Она словно бы
все еще была живой; иногда энтомологу казалось, что сквозь холодное
стекло он даже, как и когда-то ночью, слышит легкий аромат ландыша – ее
последнего и самого счастливого цветка. Он струил прохладный аромат
предрассветного неба и мягко мерцающего в нем, почти прозрачного
полумесяца. Тот, последний ландыш, словно являл собой предчувствие
хрупкого и тонкого первого снега, что, едва явившись, вот-вот исчезал,
легкими свежими каплями уходил под землю, ознаменовав собою приход
нового времени - и это было то чудо, которое хотелось в памяти
сохранить, сберечь, как самую сокровенную тайну. В ландышах была сокрыта
трепетная и неуловимая улыбка самого непреложного, самого непостижимого
счастья, счастья такого, какое только могло быть на земле. Тот, кому
доводилось ее увидеть, уже не умел о ней забыть - она легким ветерком,
едва слышимым касанием, молчаливо-светлым приветливым сиянием навсегда
оставалась с ним.
Энтомолог провел ночь, размышляя об этом и стараясь
смириться с мыслью, что итогом всей его жизни стала встреча с красотой,
не требующей булавки и сладковатого эфира, красотой, неподвластной воле
и свободной.
Светало. Солнечные лучи заскользили по решетчатому
окну. Энтомолог, устало вздохнув, притворил его, позволив проникнуть
сквозь ставни лишь одной скупо белеющей полосе света. Когда она набрала
силу, стало ясно, что в комнате никого не было. Тонкие струящиеся лучи
оттенили только черное крыло маленького мотылька, присевшего на
подушечку ажурной ночницы, и кружащую в воздухе горстку цветной пыли,
переплетенную с ароматом ландышей.